Страницы жизни русских писателей и поэтов

В ночь с 8 на 9 февраля Гоголь слышал голоса, предупреждающие о скорой смерти. На следующий день попросил графа А.П.Толстого передать все рукописи митрополиту Филарету для новых изданий. Граф отказался, чтобы не утвердить у больного мысль о смерти.

Глубокой ночью 12 февраля Гоголь попросил слугу Семена растопить печь на втором этаже; пачки рукописей, в том числе и главы «Мертвых душ», полетели в огонь. Не рукописи сгорели, а сгорела душа писателя. Он не часто выражался по-украински, но когда бумага стала пеплом, сказал слуге: «Не гарно мы зробыли, недоброе дило». После чего «… перекрестясь, воротился в прежнюю свою комнату, лег на диван и заплакал», – вспоминал М.П.Погодин.

Утром Гоголь признался А.П.Толстому: «Вот что я сделал! Хотел было сжечь некоторые вещи, давно на то приготовленные, а сжег все. Как лукавый силен, вот он до чего меня довел».

Уничтожив рукопись, Гоголь окончательно слег. А.С.Хомяков навестил его и услышал: – «Надобно же умирать, а я уже готов, и умру». В довершении к этому, стал отказываться от пищи.

После сожжения рукописи граф пригласил к больному психиатра А.Т.Тарасенкова, который высказал мнение, что у Гоголя психическая болезнь, подтверждая тем, что отказы от пищи и смерть от голода наблюдал у своих пациентов. Впечатление доктора от пациента было удручающим: «Увидев его, я ужаснулся. Не прошло месяца, как я с ним обедал; он казался мне человеком цветущего здоровья… И теперь передо мною был человек, как бы изнуренный до крайности чахоткой… Мне он показался мертвецом». Видя крайнее истощение больного, доктор начал убеждать в необходимости питания и приема предписанных лекарств. Гоголь едва ответил: «Я знаю, врачи добры: они всегда желают добра», но оставался твердым в своем решении. Даже священники, посещавшие его, не могли уговорить ослабить изнуряющий пост, мотивируя тем, что …«нескольких капель воды с красным вином» – этого мало для больного человека.

П.А.Плетнев сообщал В.А.Жуковскому как Гоголь «продолжал стоять коленопреклоненный пред множеством поставленных перед ним образов и молиться. На все увещевания он отвечал тихо и кротко: «оставьте меня; мне хорошо… Он забыл обо всем: не умывался, не чистился, не одевался».

Несмотря на тяжелое состояние 10 февраля 1852 года он отправил матери последнее письмо и написал духовное завещание: «отдаю все имущество, какое есть, матери и сестрам. Я бы хотел, чтобы по смерти был выстроен храм, в котором производились бы частые поминки по грешной душе моей… Я бы хотел, чтобы тело мое было погребено не в церкви, то в ограде церковной, чтобы панихиды по мне не прекращались…». Не обошел в завещании напутствием и друзей: «… не смущайтесь никакими событиями, какие не случаются вокруг вас. Делайте каждый свое дело, молитесь в тишине. Общество тогда только поправится, когда всякий честный человек займется собою, и будет жить как христианин и человечество двинется вперед».

Силы больного стремительно таяли. На второй неделе поста, в халате и сапогах Николай Васильевич лег в постель и больше с нее не вставал.

Граф А.П. Толстой не бездействовал, созвал консилиум из видных докторов Москвы: Овера, Эвениуса, Сокологорского, Ворвинского и др. Мнения их разошлись. Предполагали «неврогенную горячку», «религиозное помешательство», «общее истощение» и «малокровие мозга». Точного диагноза нет, и по предложению Овера, начали лечить от менингита, воспаления мозговых оболочек.

Поскольку больной отказывался и от лечения, доктора решили, все проводить насильно: пиявки, обливания холодной водой в теплой ванне, примочки к голове, горчичники на конечности, лед на голову, шпанские мушки на затылок, алтейный корень, лавровишневую воду и каломель внутрь. По мнению консилиума, все делалось по правилам медицинской науки. К лечению добавили сеанс магнетизера Альфонского. Сеанс не был доведен до конца. Гоголь отказался.

Превозмогая слабость, оцепенение, он дрожащей рукой на бумажке написал последний совет живущим: «Будьте не мертвые, а живые души». И еще была одна запись: «Помилуй меня грешного, прости, Господи! Свяжи вновь сатану таинственною силою неисповедимого креста». Не оказалось у господа Бога такой веревки…