Страницы жизни русских писателей и поэтов

Чем чаще ребенок улыбается в детстве, тем благосклонней будет к нему судьба. Биограф Лермонтова П.А. Висковатов писал: «Всеобщее баловство и любовь делали из него баловня, в котором, несмотря на прирожденную доброту, развивался дух своеволия и упрямства, легко при недосмотре переходящий в детях в жестокость».

Резкие смены настроения не способствовали сближению Лермонтова с окружающими. Отраду он находил, перечитывая альбом матери, в котором старался постичь ее душевный мир, страдания, их причину. Мальчик многого не мог понять, но тайна исповеди на страницах, запала в его душу и невольно возникло желание скрывать и свои мысли, и чувства. В ранней смерти матери он увидел и свой недалекий знак гибели, под которым прошла его короткая жизнь и творчество.

Я знал: удар судьбы меня не обойдет…

3

Дети растут быстро, еще быстрее растут внуки. Вот и Мишеньке тринадцатый год. Пора думать о серьезном обучении. Осенью 1827 года бабушка повезла внука в Москву. Перед тем, как тронуться в дальнюю дорогу, он простился с милыми сердцу Тарханами: обошел дом, коснулся колонн церкви Марии Египетской, постоял под вязом, где были привязаны качели. Шурша бронзой опавшей листвы, медленно побрел к прудам, спустился в траншею – военной забаве детства. Миновал теплицы. Постоял у могилы дедушки, матери…

Кавалькада тронулась. Прощайте поля, туманы, осенний хрусталь лесов, сизый дым тлеющей стерни, таинственные овраги, речка Милорайка и ты, “чета белеющих берез”. От нахлынувших чувств, влага затянула глаза подростка, сердце застучало чаще. Свист кнута в руках кучера вернул его из мира воспоминаний и грусти. Приоткрыв заветную шкатулку, убедился, что тетрадь, “Разные сочинения…” в голубом бархатном переплете на месте, успокоился. В нее он собственной рукой переписывал понравившиеся стихи. Потом впишет: “Бахчисарайский фонтан” Пушкина, “Шильонский узник” Байрона в переводе Жуковского и др.

Златоглавая столица показалась издалека. Остановились у родственников на Сретенке. Перезимовав, перебрались на Поварскую, ближе к другим родственникам Столыпиным и знакомым Верещагиным.

Московский университетский благородный пансион считался одним из лучших учебных заведений того времени и предназначался для детей дворянского ранга. По уровню подготовки он приравнивался к Царскосельскому под Петербургом. В течение шести лет в пансионе на высоком уровне преподавались науки, спорт, искусство, военное дело. Демократизм – отличительная его черта.

Лермонтов оказался настолько хорошо подготовленным, что был принят сразу в четвертый класс, причем математический. Богатая библиотека заведения побуждала пансионеров к чтению Пушкина, Рылеева, Жуковского, Козлова, Грибоедова… Споры о прочитанном возникали часто среди учащихся. Лермонтов всегда защищал кумира – Пушкина от несправедливых нападок оппонентов.

Среди педагогов выделялись поэты: А.Ф. Мерзляков, С.В. Равич, Д.Н. Дубенский, которые прививали слушателям любовь к русскому языку, народной песне. Мишель не ограничивался учебной программой, а стремился к всесторонним знаниям: посещал частные художественные собрания Юсупова, Маслова, Власова, у букинистов покупал редкие книги и по ним изучал историю Отечества, любил посещать театр. От игры актера П.С. Мочалова был в восторге и писал родственнице М.А. Шан-Гирей как заправский театрал: “Помните ли, милая тетенька, вы говорили, что наши актеры (московские) хуже петербургских. Как жалко, что вы не видели здесь “Игрока”, трагедию “Разбойники”… Мочалов во многих местах превосходит Каратыгина”.

Сверстники замечали странность за Лермонтовым. На него вдруг что-то находило, убегал, уединялся и чем попало, и на чем попало писал. Писал торопливо, взахлеб. Это потом станет его привычкой.

Несмотря на общительность, постоянных друзей у Мишеля не было. “Маленький ростом, с большой головой и бледным лицом… глаза производили чарующее впечатление на того, кто бывал симпатичен Лермонтову. Во время вспышек гнева они были ужасны”. Таким запомнился художнику Меликову “болезненно-самолюбивый, экзальтированный ребенок”, которого в пансионе дети прозвали “лягушкой”.

Неровно складывались его отношения с Мишей Сабуровым. К стихотворению, ему посвященному, автор сделал приписку: “…(Как он не понимает моего пылкого сердца?)…” … “Наша дружба смешана со столькими разрывами и сплетнями – что воспоминания о ней не веселы… Я сам не знал, от чего так дорожил им”. “…Таких друзей не надо более”… Иное отношение было с теми, кто импонировал ему. “… Дурнов – друг, которого по ныне люблю и уважаю за открытую и добрую душу – он мой первый и последний”. Таким двойственным по характеру был подросток Лермонтов, но это не исключало в нем способности отличать правду от лжи, искренность от лицемерия.