Странная смерть Европы. Иммиграция, идентичность, ислам

Это может быть ошибкой, не в последнюю очередь потому, что побуждает людей воевать с теми, чья жизнь и мировоззрение — нравится им это или нет — происходят от того же дерева. Нет причин, по которым наследники иудео-христианской цивилизации и Европы эпохи Просвещения должны тратить много времени, если вообще тратят, на войну с теми, кто все еще придерживается веры, из которой проистекают многие из этих убеждений и прав. Точно так же нет смысла в том, чтобы представители иудео-христианской цивилизации и Европы эпохи Просвещения, которые между собой придерживаются иного понимания, решили, что те, кто не верит в Бога буквально, являются их врагами. Не в последнюю очередь потому, что мы еще можем столкнуться с гораздо более явными противниками не только нашей культуры, но и всего нашего образа жизни. Возможно, именно поэтому Бенедетто Кроче в середине прошлого века сказал, а Марчелло Пера повторил совсем недавно, что мы должны называть себя христианами.[238]

Если нерелигиозные люди не смогут работать с источником, из которого произошла их культура, а не против него, то трудно представить себе, что можно сделать. В конце концов, как бы люди ни старались, вряд ли кому-то удастся изобрести совершенно новый набор верований. Если никто не придумает совершенно новую систему верований, мы не просто теряем способность говорить об истинах и смыслах. Мы даже теряем метафоры. Популярная культура изобилует разговорами об «ангелах» и любви, которая будет длиться «вечно». Свечи и другие обломки религии также проникают в нашу жизнь. Но в языке и идеях нет смысла. Это метафора, лишенная того, к чему она относится: симптомы культуры, работающей на пустом месте.

Однако не только религиозная составляющая нашей культуры превратилась в головоломку, не имеющую ответа. На протяжении многих лет люди, которые могли бы назвать себя либералами, полагали, что уроки Просвещения — слава разума, рациональности и науки — настолько привлекательны, что в конечном итоге им удастся убедить всех в своих ценностях. Действительно, для многих людей в Европе конца двадцатого — начала двадцать первого веков ближайшим вероисповеданием была вера в человеческий «прогресс» — вера в то, что человечество движется по восходящей траектории, движимое не только технологическим прогрессом, но и сопутствующим ему прогрессом мысли. Возникло предположение, что, поскольку мы были более «просвещенными», чем наши предки, и знали больше о том, как мы появились на свет и из чего состоит окружающая нас Вселенная, мы также сможем избежать их ошибок. Привлекательность знаний, полученных с помощью науки, разума и рационализма, считалась настолько самоочевидной, что, подобно либерализму, предполагалось, что жизнь будет улицей с односторонним движением. Как только люди начинали идти по этой улице и наслаждались ее преимуществами, невозможно было поверить, что кто-то (и уж тем более кто-то, познавший ее удовольствия) решит вернуться на нее.

Однако в эпоху массовой миграции люди, которые верили в это, стали замечать на своих глазах, по одному и по двое, а затем и более крупными группами, что по этой улице действительно идут люди. Целый поток людей устремился в другую сторону. Люди, которые думали, что битва за признание факта эволюции в Европе закончена, обнаружили, что в страну пришли целые движения людей, которые не только не верили в эволюцию, но и были полны решимости доказать, что эволюция — это неправда. Те, кто считал, что система «прав», включая права женщин, геев, религиозных меньшинств, является «самоочевидной», вдруг увидели все большее количество людей, которые не только считали, что в них нет ничего самоочевидного, но и были в корне неправы и заблуждались. Так росло понимание либералами того, что не исключено, что однажды снова окажется больше людей, идущих против того, что считалось течением истории, чем с ним, и что в результате направление движения может со временем измениться для всех, и либералы окажутся в меньшинстве. И что тогда?

Если этот страх и возник, то он почти ничего не сделал, чтобы утихомирить инстинкты многих либералов. Действительно, в то время как либералы в западноевропейских демократиях годами обсуждали все более узкие аспекты движений за права женщин и геев, они продолжали выступать за импорт миллионов людей, которые считали, что такие движения не имели права возникать с самого начала. И хотя во втором десятилетии нынешнего века вопрос о небинарных, трансгендерных правах начал волновать тех, кто мыслит категориями социального прогресса, те же самые люди ратовали за привлечение миллионов людей, которые не считали, что женщины должны пользоваться теми же правами, что и мужчины. Было ли это демонстрацией веры в ценности просвещения? Вера в то, что ценности либерализма настолько сильны, настолько убедительны, что со временем они должны обратить в свою веру эритрейца и афганца, нигерийца и пакистанца? Если это так, то ежедневные новости из Европы последних лет должны стать, по меньшей мере, упреком в их самонадеянности.