Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

есплотный Макарий уже совсем растворился в полумраке, уступая своё место другому митрополиту — Афанасию. Бывший царский духовник когда-то совсем не хотел заступать на митрополию, но царского приказа ослушаться не осмелился, принял сан ta Макарием. Он и теперь норовил не слишком бросаться в глаза умирающему Грозному.

   — Афанасий, ну ты-то что? Над всеми поднял, митрополитом сделал... Самому бы никогда не встать так высоко. Неблагодарный...

Тень вдруг точно распрямилась, бесплотный Афанасий мог высказать своему страшному покровителю то, чего не решился сказать настоящий священник.

   — Не просил я митрополичью кафедру, государь. По мне было то место, какое занимал. Не в сане служба Господу, а в душе!

Иван усмехнулся, вспомнив, как блестели глаза монаха, когда впервые вёл службу в соборе в новом клобуке. Правда, скоро погас тот огонёк, видно, и впрямь не был рад Афанасий новому назначению.

   — Чего тебе-то не хватало?

   — Государь, да ведь при мне убийства начались! Я не смог удержать твою милость от опричнины...

Глаза Ивана изумлённо раскрылись:

   — Ты?.. А что ты мог?!

Он даже попытался приподняться, чтобы лучше разглядеть бывшего духовника, окружающие же видели только широко раскрытые глаза государя и слышали почти злобную усмешку.

   — Точно до тебя казней не было! Ничего ты, монах, не понял... Вот Макарий, тот понял. Аз есмь царь, и я волен казнить или миловать... И опричнину тебе ли остановить было, если даже Филипп своей смертию не остановил?! Моя воля выше вашей! Выше, понял?!

В Чудовом монастыре всенощную отстояли как обычно, но особо долго шёл молебен об упокоении почившего митрополита Макария. Хотя вслух этого не произносилось, всё хорошо понимали, что второго такого царю Ивану Васильевичу не сыскать... Умел покойный замирить всех и вся, умел... Старец Иона еле слышно вздохнул:

   — Кого на митрополию избирать? Тяжко будет с самим Макарием тягаться...

Андрей Прозоров, принявший постриг два года назад под именем Афанасия, сидел в своей келье Чудова монастыря и, задумавшись, смотрел на пламя свечи. Не успели похоронить митрополита Макария, как из Александровской слободы пришла весть, что государь предложил митрополию ему, Афанасию. Лошадь у прибывшего и монастырь гонца была в пене, видно, спешил доставить благую весть иноку, дурень...

Афанасий вздохнул, он уже был при царе Иване, хорошо понимал, что его ждёт. Царским духовником, на исповедях слышал такое, от чего волосы вставали дыбом. Со времён едва ли не младенческих Иван привык, что стоит только покаяться, полить слёзы перед образами, и будет прощён. Андрей стал его исповедником по настоянию Сильвестра, имевшего немалое влияние на государя. Но то ли Сильвестр не то внушил Ивану, то ли сам царь всё перевернул, только относился он к покаянию слишком прагматично, как к бане, без которой завшиветь можно.

Невольное сравнение исповеди с баней коробило самого Андрея, но суть от того не изменилась. Иван Васильевич и впрямь исповедовался, точно грязь смывал. Всё бы ничего, да только чистым тут же принимался набирать её снова и снова. Никакие увещевания, что душа не может не запятнаться от столь порочного поведения, не помогали. Даже Сильвестр, уж на что его царь слушал, а не справлялся. И митрополит тоже. Втроём, считай, в одну дуду дудели, но уши государя были заложены, не слышал. Верил лишь в своё божественное предназначение и власть, Господом данную, а для чего та власть, слушать не желал.