Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

Возразить царю никто не посмел, зато многие намотали это на ус — Иван Васильевич взялся решать всё без думы. Без думы же и головы рубить будет. У многих сердце замерло или хотя бы тревожно забилось.

Следующими попали в немилость бояре братья Шереметевы, Иван и Никита. Оба были арестованы и подвергнуты пытке.

   — За урон, понесённый на Уле и под Оршей, Ивана Шереметева четвертовать надобно, а не в узилище бросать! — Ивана Васильевича поддержал воевода Алексей Басманов. Боярин всегда держал нос по ветру и сразу почувствовал свою выгоду из опалы Шереметева. — Даже если князь Иван предал и не по злому умыслу, а по недогляду, так всё одно — предательство есть предательство! А ну как твоя, государь, жизнь в его руках окажется, а он недомыслит?

Иван шарахнулся от таких слов, глаза в ужасе раскрылись. Пока он не слишком задумывался о себе самом, то есть о своей безопасности. Всегда казалось — если уж Богом на царство венчан, то им и храним будет. Теперь закралась мысль, что вот так же предать и его самого могут. Бояре подивились, государь всегда ездил по Москве с одним лишь слугой, все и без того дорогу уступали, приученные ещё с его младых лет. А теперь вдруг охрану завёл, оглядываться стал, как только свои покои покидал.

Царица Мария мужа поддержала, её давно беспокоило отсутствие хорошей охраны. У отца — князя Темрюка — целый отряд повсюду следовал за княжеской семьёй, а московский царь словно ничего не боится. Мария не знала тех времён, когда Иван Васильевич боялся, очень боялся, но потом были годы, когда он чувствовал себя под Божьей дланью, а потому защищённым. Ныне такое чувство потеряно, в сердце государя снова разлад, который усиливался с каждым днём. И он прислушался к словам шурина Михаила Черкасского и своей жены Марии. Шурин же и встал во главе охранного отряда Ивана Васильевича и его семьи. За следующие года Черкасский доказал, что он хороший цепной пёс, готовый покусать каждого, кто хоть взгляд недобрый бросит в сторону его хозяина. Верно служил до тех пор, пока сам не пал из-за царской подозрительности и гнева. Но произошло это не скоро...

Обоих Шереметевых бросили в темницу, а Ивана вообще после тяжких пыток оковали большой цепью, охватив шею.

   — Государь, молчит боярин... — развёл руками явившийся с докладом дьяк.

Иван только метнул в его сторону недовольный взгляд и объявил:

   — Сам поговорю!

Дума не дала согласия на наказание Ивана Шереметева, мало того, за него стал печаловаться новый митрополит.

   — Тебе-то что? — поморщился Иван Васильевич. — Он никогда тебя не жаловал.

Но Афанасий стоял на своём. Чувствуя, что митрополит прав, нельзя казнить заслуженного боярина, проявившего себя и при Казани, и в Ливонии, да и в боях с Крымом, государь был особенно недоволен тем, что не может сделать по-своему. И вдруг решил, что помилует боярина, но обдерёт как липку! Потому и отправился в темницу.

Дверь со скрипом отворилась. И так мало что видевший после яркого солнечного света улицы в полумраке узилища царь вынужден был наклониться, чтобы не расшибить голову о низкую притолоку темницы. Живо вспомнился Песношский монастырь и встреча с Вассианом. Почему-то это сравнение покоробило Ивана Васильевича. «Тоже мне святой страдалец сыскался!»

Князь был распластан на узком помосте, не в силах не только подняться, но и попросту пошевелиться. Тяжеленный груз, прикреплённый к его поясу, мог запросто переломить хребет, если бы боярин попробовал встать. Волосы растрёпаны, на лице кровь вперемежку с огромными синяками, сквозь рваные тряпки, оставшиеся от одежды проглядывает иссечённое кнутом тело. Шереметев едва дышал.

Вслед за государем в темницу сунулся служка, быстро поставил скамью, кресла не нашлось, чтобы царь сел Иван Васильевич отпихнул ногой, досталось не столько скамье, сколько самому служке, но тот был не в обиде, привык, да и царь всё же...

   — Куда скарбы многие спрятал? — Вопрос царя был неожиданным. Как ни обессилен князь Шереметев, но глаза удивлённо вскинул:

   — Всё моё для тебя, Иван Васильевич. Ничего не таю... — Дольше говорить не смог, захрипел и едва не лишился чувств.

   — Моё, говоришь? А в Литву много ли отправил? Еже ли освобожу; туда побежишь?

Шереметев не смог ответить сразу, лишь хрипел да пытался глотнуть. Но всё же справился с собой, выдавил:

   — Никуда... не собирался... Русский я...

Иван повернулся к двери, но добавил:

   — Ты не скажешь, братец поведает.

   — Отпустите... его...

Ответом был лишь смешок государя. И всё же Иван Васильевич осознал, что ещё чуть, и князь Шереметев погибнет. Потому, выйдя из узилища, повелел разрешить его от тяжких уз и перевести в легчайшую темницу.

Князь Никита Шереметев о спрятанных скарбах молчал как немой. Его удавили по приказу государя в тот же день. Иван Васильевич уступил требованию думы и печалованию митрополита Афанасия, жизнь князя Ивана Шереметева была спасена. А вот его имущество отошло казне.

Государь ворчал на Афанасия:

   — Третий день как митрополит, а туда же! Ты Макария из себя не являй, куда тебе!

Афанасий мотал головой: