Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

Но больше поговорить не пришлось, Ваську потащили к воеводе, а к Олене немного погодя подошёл тот самый дьяк:

   — Что, догулялась, курва?

Глаза женщины зло блеснули:

   — Пошто позоришь?!

Дьяк нехорошо усмехнулся:

   — А я тебя не то, что позорить, я тебя вон холопам отдать ныне могу. Или голышом по Юрьеву пустить. Хочешь? — Больно ущипнул за грудь, Олена отпрянула. — Ты пособница изменнику, потому расправа над тобой короткая.

Васька стоял перед воеводой, набычившись. Голова гудела, точно не одну ночь пьянствовал, вывихнутое плечо не давало даже поднять левую руку.

   — К кому шёл, к княгине?

   — Нет, — спокойно покачал головой Шибанов. — Князь велел достать из-под печи его послания и передать старцам печорским и государю.

   — Чего?! — не поверил воевода.

Васька перекрестился:

   — Вот те крест! Сказал, в подпечье свёрток, в холстину завёрнутый. Царю Ивану Васильевичу писано.

   — А княгиня? — всё ещё не мог взять в толк Морозов.

   — Княгине ничего не велено передавать.

   — Врёшь! — заключил воевода, но велел слугам спешно посмотреть в подпечье. Пока ходили, он внимательно смотрел на холопа:

   — К кому бежал князь?

Шибанов пожал плечами — чего теперь скрывать?

   — К королю Сигизмунду, вестимо.

   — Значит, заранее готовился?

Ну уж на этот вопрос и ответа ждать глупо, если так ловко бежал, конечно, готовился.

   — Эх, князь Андрей, князь Андрей... — тяжело вздохнул воевода. Курбский был его другом, а потому особенно сокрушался о нём воевода Морозов.

Пойманного слугу отправили в Москву. Туда же повезли и найденные письма. Воеводам было даже страшно подумать, какой гнев вызовет у государя и сам побег Курбского, и тем более его письмо.

На третий день утром Олену обнаружили в петле, которую та скрутила из оторванного подола. Сколько надо было силы воли и желания удавиться, чтобы повеситься вот так, ведь ноги женщины доставали до пола! Но не вы несла позора и издевательств, подогнула колени, чтобы затянуть петлю потуже...

Дьяк, поморщившись, велел схоронить за крепостными стенами подальше... Тащившие тело Олены стражники вздыхали:

   — Какая баба пропала...

Государь с утра был в хорошем настроении. Вчера славно попировали, повеселились, но пил в меру, и голова не трещала. Правда, давило какое-то недоброе предчувствие, но он старательно гнал от себя дурные мысли Устал от бесконечных дел, хотелось попросту на богомолье, как ездили раньше с Анастасией, хотелось отдыха душе.

   — Государь... — Голос ближнего боярина был перепуганным.

   — Что? — вскинулся Иван. Вот оно, сердце не обмануло!

   — Вести недобрые из Юрьева, государь.

Царь выпрямился, окаменев внутри, и повелел:

   — Зови!

Но вошедшего воеводу встретил, почти отвернувшие!, вроде разглядывал что-то у стола. Тот замялся, не зная можно ли говорить.

   — Говори... — Иван головы не повернул.

   — Государь, воевода князь Андрей Михайлович Курбский... — боярин не успел договорить, Иван уже и сам всё понял, что же ещё, если не побег его старого приятеля мог так перепугать воеводу? Но царь виду не подал, стоял как стоял, — ...бежал в Литву!

   — Собачьим изменным обычаем преступил крестное целование и ко врагам христианства присоединился?!

Иван Васильевич очень постарался, чтобы плечами удалось пожать презрительно. Эка невидаль — побеги! Сколько их было, сколько ещё будет! При деде Иване бе жали из Литвы в Московию, теперь бегут обратно к Сигизмунду. Плохо, что это Курбский, ведь почти другом много лет был... Но боярин явно собирался добавить ещё что-то. Царь всё же повернулся к нему.

Воевода протягивал два свитка.

   — Государь, князь в подпечье письма тебе и старцам печорским оставил. Станешь ли смотреть?

   — Что? — Брови царя изумлённо вскинулись. — Как это оставил?

   — Его слуга после побега тайно пробрался в Юрьев, чтобы те письма взять, да мы перехватили.

   — Где слуга?!

   — Привезли в цепях. — Голова боярина склонилась ниже некуда. Понимал, что хоть это чуть оправдает их, иначе за побег Курбского всему Юрьеву не сносить головы!

   — Вели привести!

Пока стрельцы тащили из повозки связанного Ваську Шибанова, Иван Васильевич пробежал глазами письмо Курбского. Сказать, что взгляд царя не сулил ничего хорошего, значит не сказать ничего. Такой ярости и бешенства у него давно не видели! Даже рука, державшая лист, ходила ходуном.

Избитого и связанного Шибанова бросили на пол. Он так и остался лежать. Из раны на плече текла кровь, дыхание вырывалось из горла с хрипом.

Государь смог пересилить свой гнев, и оттого, чаю спрятал его вглубь, становилось ещё страшней.

   — Где твой хозяин? — Иван намеренно не назвал имя Курбского. Много чести обзывать князем изменника!

Васька прохрипел в ответ:

   — В Литве, государь.

   — А чего же тебя с собой не взял? Не нужен? — Голос Ивана Васильевича даже стал насмешливым. Это была ухмылка аспида перед своей жертвой. Шибанов хорошо понимал, что ему пришёл конец, но оставался верен хозяину.

   — Меня князь обратно прислал, чтобы письма его достал и передал.

   — Эти?! — рука царя сжала листы в комок.

Шибанов, как мог, кивнул.

   — А к старцам для чего ходил?!

   — Тоже с письмом от князя.

   — К измене старцев склонял?!

Шибанов молчал. Иван Васильевич поморщился: