Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

Суздаль не так далеко, и осень стояла тёплая, красивая... Листья как-то вдруг сразу все пожелтели и покраснели, но сильного ветра не было, и они устилали всё вокруг себя ковром постепенно, плавно кружась в воздухе, словно раздумывая, падать или нет. Все понимали, что такой благодати недолго стоять, скоро Покров, всё выстудит в одночасье, холодный ветер станет бросать в лицо ледяные брызги, забираться в рукава и за шиворот... Хорошо, если вдруг сразу ляжет снег, укрыв деревья и кусты белым саваном.

Ивана отвлёк от размышлений об осени и скорой зиме голос Скуратова:

   — Приехали, государь.

Покровский монастырь невелик, вернее, обители две — мужская и женская. Отправились, конечно, в мужскую.

Привычная обстановка отрешённости от мирской суеты подействовала на Ивана благотворно, на душе сразу полегчало.

Отстояли вечерню, можно бы и спать, но что-то не давало ему покоя. Словно почувствовав это, игумен вдруг покачал головой:

   — В Покровском монастыре игуменья совсем плоха, вот-вот Богу душу отдаст...

Почему-то сообщение об умиравшей от старости игуменье заставило Ивана подняться и отправиться в Покровский монастырь. С собой позвал только всё того же Малюту Скуратова.

Государь и сам не мог объяснить, почему в этой беспокойной жизни он доверял сейчас лишь не самому умному, но самому хитрому, а главное, самому верному слуге. Единожды глянул в глаза Григорию Лукьяновичу и навсегда поверил, что этот не предаст. Глаза у Скуратова были по-собачьи верные, такой даже на смертном одре будет думать о хозяине, а не о себе.

Игуменья и впрямь едва дышала. Увидев государя, попробовала приподнять хоть голову, но не смогла. И всё же знаком велела подойти ближе. Иван почему-то понял, что именно ради этого и приехал сюда.

   — Помру я скоро... Душу хочу пред тобой облегчить, Иван Васильевич...

Ему бы подивиться, почему это перед ним, но не подивился, кивнул и наклонился ближе, чтобы слышать всё, что скажет. Они были в небольшой келье одни, и всё равно голос ослабевшей старухи звучал слишком тихо.

   — У нас инокиня Софья жила, про то помнишь?

Государь кивнул.

   — Её мальчик не помер... Георгий не помер...

Больше старица ничего сказать не успела, лицо её вдруг дёрнулось и застыло, пальцы руки, судорожно сжимавшие край ложа, ослабли, глаза остановились, уставившись в низкий потолок.

Вокруг засуетились монахини. Иван вышел на крыльцо, Скуратов стоял, поджидая своего хозяина и беспокойно поглядывая на начавшие собираться облака.

   — Дождь будет, государь. Сюда-то мы хорошо доехали, а вот обратно намаемся.

Иван только кивнул, в его голове засела беспокойная мысль, почему старая игуменья сказала ему о сыне Соломонии? И вдруг как громом поразило: да ведь это его старший брат! Старший! Многие тогда не верили, что опальная княгиня в обители родила сына, он сам приезжал проверять, объяснили, что умер мальчик, показали могилку... А теперь эта старуха объявила, что нет?!

Скуратов видел, что государю не по себе, предложил:

   — Государь, может, к себе скорей? А то и в Москву поедем? Сдалась тебе эта игуменья...

   — Не-ет... — протянул Иван. И вдруг неожиданно даже для себя велел: — Раздобудь заступ и приготовься ночью сходить к могилам.

Тот ахнул:

   — Ночью к могилам?! Да что ж такое, Иван Васильевич? Если чего надо, я сам схожу.

   — Мне самому надо! — коротко отрезал царь.

Когда совсем стемнело, они сделали то, что задумал Иван.

Пока Малюта ловко работал заступом, а потом, пыхтя и то и дело крестясь, открывал небольшой гробик, Иван делал вид, что его это не касается, правда, огонь, тускло освещавший место действия, держал ровно и толково. Скуратов работал молча, а что уж там думал, только ему известно.

Наконец крышка гробика поддалась, открывая содержимое. Глядя на куклу, одетую в детскую рубашечку, царь закусил губу, потом велел:

   — Зарой всё как было! — и, круто повернувшись, отправился обратно в мужскую обитель.

Скуратов расспрашивать не стал, велено раскопать детскую могилку — раскопал, сказано закопать обратно — сделаем. Ему ни к чему раздумывать, правильно это или нет, думает государь. Если Иван Васильевич так решил, стало быть, так правильно.

Пока приводил всё в порядок, пока возвращался, полночи прошло. Но Иван не спал, он лежал в одежде, глядя остановившимися глазами в потолок. И тут Григорий Лукьянович спрашивать не стал, если нужно что, государь сам скажет.

Келью освещал только огонёк лампадки перед образами. Вспомнив, откуда пришёл и чем занимался, Малюта перекрестился. В полумраке раздался ставший вдруг скрипучим голос Ивана:

   — Верно крестишься, тати мы с тобой, могилу порушили...

Почему-то Скуратову послышалась насмешка. Но и он сам возразил:

   — Да какая могила, государь, ежели там человеческих костей нет? Кого и похоронили, непонятно...

   — Знаешь, чья она? — Конечно, Малюта промолчал, во-первых, потому, что не знал, а во-вторых, было понятно, что Иван спрашивает, чтобы самому же и ответить. — Сына княгини Соломонии и князя Василия!