Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

Но не только русские войска вдруг ушли из Ршанского яма, литовцы, изготовившиеся к войне с Москвой, тоже ушли! Это могло означать одно — кто-то, очень осведомлённый в царских делах и решениях, исправно доносил Сигизмунду о каждом шаге государя! Выкорчевать измену можно было, только находясь дома.

В Москве Иван Васильевич сразу принялся лютовать, нужно было срочно найти виновных, но не в заговоре, о нём пока стоило помолчать, а в бестолковом прекращении похода. Не мог же он во всеуслышанье объявить, что вернулся потому, что испугался заговора! Требовался козел отпущения. Василий Грязной, помощник Скуратова, быстро подсказал такого — кто же, как не дьяк Казённого приказа Казарин Дубровский? Малюта изумлённо смотрел на Ваську Грязного. Надо же, дурень дурнем, а как иногда соображает! Дубровский известный взяточник, посошные от него волками воют.

Царь предложение одобрил, велел спешно подобрать доносы против дьяка и казнить его остальным в назидание. Поручение взялся выполнять брат царицы Михаил Темрюкович, которого государь ценил за жестокосердие. Он, правда, собирался убить одного Казарина, но тому на помощь пришла вся дворня, справедливо полагающая, что без хозяина и им не жить.

На дворе стоял крик — голосили женщины, видевшие, что творится перед крыльцом. Кромешники уже перебили челядь и теперь вывели всю семью дьяка на двор. Михаил Темрюкович в чёрном одеянии молодцевато гарцевал перед избитым опричниками Казарином и его сыновьями. Чуть дальше стояла жена дьяка, плат её был сорван с головы, волосы растрёпаны, платье порвано, сквозь прорехи виднелось тело. Но прикрыть его женщина не могла — руки скрутили за спиной. Брат царицы снизошёл, спустился с коня, бросив поводья ближнему опричнику, хищным шагом подошёл к Дубровскому. Тот смотрел с ненавистью, хорошо понимая, что пощады не будет. Михаил оглядел всех Дубровских и поманил к себе жену дьяка. Анна Дубровская с перепугу замотала головой, упёрлась. Опричник с хохотом толкнул её вперёд, не удержавшись, женщина упала, распласталась в осенней стылой грязи под ногами кромешников. Дьяк было метнулся поднять жену, но был сбит с ног и повалился рядом сам. Их сыновей с трудом удерживали по двое кромешников каждого.

Брат царицы усмехнулся:

   — Все здесь?

Откуда-то сбоку ловко подскочил служка Казённого приказа, который подбирал жалобы на дьяка, что-то зашептал почти на ухо опричнику, тот зло сощурился, крикнул:

   — Ещё девка есть! Искать!

Кромешники бросились по терему, по постройкам. Отовсюду раздались крики, кудахтанье кур и визг убиваемых по ходу людей и животных. Но ни в тереме, ни даже на всём дворе дочери Дубровского не нашли, видно, успела скрыться. Михаил Темрюкович поманил к себе опричника, стал что-то тихо выговаривать, указывая на служку. Оба кивали, видно обещая выполнить. Сразу же несколько опричников метнулись вон, было понятно, что искать бежавшую девушку.

Сам Казарин выл и катался по земле, его жена только тихо стонала.

   — Рубить головы! — коротко махнул рукой брат царицы.

Жизнь Дубровских оборвалась. Вместе с ними погибли и десять слуг, посмевших заступиться за дьяка. Его дочь всё же нашли, хотя искать пришлось долго. Поплатились те, кто её прятал, а девушку Михаил Темрюкович разрубил пополам лично.

Государю доложили о казни дьяка Казарина Дубровского и его семьи. Иван Васильевич поморщился:

   — Семью-то к чему? Снова митрополит добросердию учить станет...

Наступало время новых казней...

Когда о страшной казни сказали митрополиту, Филипп не просто ужаснулся, он встал неподвижным столбом. Стоял, правда, недолго. Понимая, в какую кабалу попал со своим обещанием не влезать в дела опричнины, молчать Колычев больше всё равно не мог, метнулся к государю. Пока ехал, вдруг вспомнил рассказ Сильвестра о том, как тот вмиг усмирил молодого царя. Священник тогда твердил, что Иван не так стоек в своей дури, что на него иногда и прикрикнуть можно. Правда, прошло много времени, и государь теперь много более жесток, лютые казни не чета юношеским шалостям, но у Филиппа попросту не было выхода. Он не мог сидеть и молча слушать о зверствах опричнины. Пусть так! Пусть лучше нарушение своей клятвы, чем казни многих и многих безвинных...

Иван Васильевич не ожидал Филиппа так скоро, потому даже подивился.

   — Доколе ты будешь кровь людскую лить безмерно?! На что же и законы, коли правды на Руси не стало?! Остынь в ярости своей ненасытной! — Митрополит даже приветствовать государя не стал, сразу обрушил на него свой праведный гнев.

От неожиданности Иван Васильевич остолбенел, но быстро взял себя в руки. Его голос в ответ тоже был гневен:

   — Тебе ли, чернецу, меня, государя, судить?! В делах моих разбираться?!

И вдруг замер. Филипп стоял в двери против света, в покоях у царя, как всегда, темно, и фигура митрополита была освещена сзади. На мгновение Ивану показалось, что вокруг Филиппа... сияние. Это тут же смирило государя, забормотал:

   — Молчи, святой отец, молчи, молю тебя... Христом Богом молю...

Но не для того пришёл Филипп, чтобы молчать, он продолжил корить царя: