Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

В пыточной у Скуратова порядок: щипцы, клещи, крючья, железные штыри... — всё на своих местах. Уголёк для огня аккуратными горками, перья у дьяка-писца хорошо заточены... И всё же государь ругнулся, поскользнувшись на плохо смытой после вчерашних пыток крови. Малюта успел подхватить Ивана Васильевича под локоток, но невелик супротив царя, если б тот не удержался сам, то упали бы оба.

Это почему-то развеселило царя, его смех разнёсся по коридорам:

   — Экой ты!.. Сам едва держится, а за меня хватается!

Чуть отсмеявшись, всё же поморщился:

   — Вели убирать чище, не то скоро по колено в крови ходить будем!

Скуратов уже суетился, посох заходил по спинам палача и его подручного. Те и сами поняли оплошность, едва не упал государь по их недосмотру, решили, что наступил последний час. Но настроение у Ивана Васильевича почему-то было хорошим, даром что всё утро животом маялся, махнул рукой Скуратову:

   — Этих не тронь, злее будут!

Дьяку с палачом полегчало, закивали, бормоча уверения в своей преданности и готовности служить до смертных дней...

Государь, не обращая внимания, уселся, опираясь на посох, покряхтел, оглядываясь, и велел:

   — Давай!

Скуратов вдвое шустрей, чем обычно, метнулся к двери, кому-то махнул рукой, зашипел, чтоб поторопились.

В пыточную ввели двух опричников, которых заподозрили в желании бежать. Государь отбирал в опричнину лично, считал это большим доверием, не оправдать которое равносильно измене, потому кара виноватых ожидала страшная. Измены среди доверенных Иван Васильевич не выносил совсем.

Бедолаг принялись подвешивать на крюки. Один из них, предвидя страшную боль, завыл, забился, моля о пощаде и обещая выдать всех! Второй смотрел на него с презрением, как, собственно, и Малюта. Григорий Лукьянович очень не любил тех, кто начинал каяться ещё до пыток, как и тех, кто умирал не покаявшись. И в том, и в другом случае получалось, что работа проделана зря.

Но государь нынче вёл себя странновато, он не проявлял должного интереса к виновным и на их мучения почти не смотрел. Сидел, задумчиво глядя на огонь, разведённый под крюками. Малюта в отношении государя всегда отличался большим пониманием его состояния, так верный пёс не станет лаять, если видит, что хозяин спит, махнул рукой палачу, чтоб тот прекратил пытку. Вопли несдержанного опричника сразу смолкли, теперь лишь стонал, хотя всерьёз за него ещё и не брались.

Наступившая тишина заставила государя очнуться, он вздрогнул:

   — А? Что?

Скуратов склонился поясно:

   — Приказаний ждём, государь.

Иван Васильевич почти недоумённо оглядел пыточную, потом самого Малюту, задержал взгляд на его белой, похожей на тесто, проплешине на макушке и вдруг спросил:

   — Григорий Лукьянович, ты власти хочешь?

   — К-какой? — осторожно промямлил Скуратов, почти не выпрямляясь.

   — Царствовать!

   — Не-е! — усердно замотал головой Малюта. — Не-е!

   — Врёшь! Кто же не хочет царствовать? — Голос государя был насмешлив, глаза впились в лицо поднявшего наконец голову Скуратова.

   — Многие не хотят, государь. Да и не могут! Не всем такой груз нести под силу, — глаза верного пса смотрели прямо и честно. Он выдержал тяжёлый взгляд царя, почти не моргая своими светлыми, едва видными в полутьме ресницами.

Иван Васильевич согласно кивнул:

   — Ты не желаешь, верю. А за других не ручайся. Не хотят, пока я их до власти не допускаю, а стоит руку ослабить, как меня в могилу и сведут!

Пальцы царя сжали посох, показывая хватку, которую он ослаблять не собирается. Тяжело поднялся, сегодня было как-то не до пыток, махнул рукой:

   — Пущай висят до завтра, умней будут. Пойдём на двор, воздухом подышим.

Скуратов только глазом повёл на палача с дьяком, убедился, что те всё поняли и без разъяснений, бросился вслед за государем. Потом они долго стояли на крыльце, разглядывая звёзды, появившиеся на небе. Государю накинули на плечи шубу, а вот Скуратов мёрз в одном кафтане. Но он не замечал ни холода, ни моросившего дождика, весь обратился в слух, потому как Иван Васильевич рассуждал. Впервые за многие дни не в тайной комнате с тем же Вяземским или в палате с Басмановым, а вот так запросто на крыльце с ним одним, Григорием Лукьяновичем Скуратовым, не слишком богатым и родовитым своим верным слугой. И за это доверие Малюта готов был перегрызть горло любому, вытянуть жилы или замучить пытками даже собственную жену...

Он, как и сам царь, совершенно не понимал непокорных, того, что они не видят красоты царской власти. Казалось бы, чего проще — будь покорен воле Богом данного государя, подчинись его приказу, не раздумывай, не перечь, служи верно. Но находились такие, кто хотел своей воли и власти. Скуратов не хотел...

На наблюдательной башне ударил в доску страж, отбивая первые ночные часы. Где-то в посаде залаяла собака. Скуратов подивился, казалось, опричники переловили уже всех, чтобы подвесить головы себе у седел, а вот поди ж ты, какая-то осталась. Почему-то невольно подумалось, что завтра и эту выловят. Собачий лай, особенно далёкий, в ночи вызывает тоску одиночества. Видно, и государь подумал о том же, повернулся уходить.