Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

   — Многие до тебя лютовали, многие кровь невинную проливали на Руси, да только таких зверств Земля Русская ещё не видывала...

Дольше Иван Васильевич слушать не стал, попросту повернулся уйти. И вдруг услышал вслед тихий голос:

   — Прокляну...

Царь замер, словно громом поражённый, потом вдруг бросился вон, уже не останавливаясь. Его посох громыхал по каменному полу.

Никто не слышал, как государь бормотал себе под нос:

   — Я докажу... докажу... Увидишь... все увидят...

Иван Васильевич велел больше митрополита к себе не допускать, ради этого даже бежал в свой дворец у Ризположенских ворот и запёрся там от всех. Зато казни прекратились, правда, начались попойки. Сначала во дворце, а потом в Александровской слободе не утихало пьяное веселье.

Жизнь в Александровской слободе не была похожа ни на что. Побывавшие там пересказывали друг дружке всякие страсти шёпотом.

Иван Васильевич точно делился пополам, в нём постоянно жили два человека. Один искренне хотел стать настоящим государем для Руси, единым представителем всех её народов перед Господом. И совсем не понимал, почему люди слепы к такой красоте построения жизни: единая страна, сплочённая и полностью послушная воле единого государя. И ради этой мечты он мог перешагнуть через многое.

Второй, жестокий и нетерпимый к любым возражениям, всё чаще брал верх над первым, искажая мысли, чувства, заставляя делать то, что по зрелом размышлении и вспоминать-то не хотелось...

Он пытался рассказать о своей мечте митрополиту Филиппу, но тот не понял. Грозился даже проклясть за гибель презренных изменников... Сколько раз Иван Васильевич молил митрополита:

   — Молчи, святой отец! Только молчи!

Точно заговаривал его от того непроизнесённого проклятья. Но они с Филиппом говорили, словно слепой с глухим, даже люди разных языков больше понимали друг друга. Снова и снова пытался государь объяснить, что ради той большой его мечты о сильном государстве и сильной, пусть даже тиранической власти можно пожертвовать попавшими под горячую руку людишками. Даже если эти людишки знатного роду-племени. Ну и что? Будто боярин не может быть изменником! Сам Иван Васильевич всё меньше и меньше верил людям, особенно окружавшим его, тем, кто мог воспользоваться близостью, чтобы навредить.

А Филипп требовал прекратить казни, перестать лить кровь! И намерение создать в Москве орден вроде иезуитского митрополиту совсем не понравилось. К чему, ведь на Москве нет такой ереси, какой полна Европа. Словно только ради борьбы с ересью нужен орден... Нет, он нужен, чтобы показать, как должно жить — в молитвах и постах...

Иван позвал на митрополию Филиппа потому, что у того был порядок в Соловецкой обители, ждал, что с помощью умного митрополита устроит такой же порядок и в государстве. Устроит по своему высшему замыслу. Ради этого замысла не стоило жалеть изменников и сопротивлявшихся! Афанасий однажды спросил: загоняют ли в рай силой? Государю эта мысль почему-то понравилась. Если люди не хотят в придуманный им рай добровольно или просто потому, что не понимают, то он загонит силой!

А сопротивлявшихся почему-то с каждым днём становилось всё больше. Это злило Ивана Васильевича до потери разума, он бесился, на тубах выступала пена, принимался колотить посохом дурней. Метался по своим покоям, скрипя зубами:

   — Огнём выжгу! Калёным железом! Господь простит прегрешения, поймёт, что не для себя стараюсь, для них же!..

Малюта Скуратов, ставший просто необходимым, подхватил государево начинание, того хлебом не корми, дай показать Ивану Васильевичу свою преданность и готовность услужить. В Александровской слободе появились пыточные и узилища, каким могла бы позавидовать жестокая Европа.

С митрополитом полный разлад, Филипп окончательно отказался помогать загонять в придуманный рай русский народ, прежде всего бояр и своих же святителей. Это обидело Ивана Васильевича до глубины души. Нет чтобы попробовать понять красоту замысла, как торговка на рынке, повторяет одно и то же:

   — Пошто кровь людскую льёшь?!

Государь лукавил сам с собой, когда он пытался на трезвую голову поразмыслить над своими делами и оценить сделанное, то понимал, что Филипп прав. От этого становилось ещё тошнее, но виниться перед умным старцем совсем не хотелось, напротив, всё больше хотелось доказать, что прав, прав, несмотря на все ужасы казней и творимой жестокости. А доказательства снова выливались в кровопролития, в безумные оргии, чтобы заглушить приступы проявления совести, всё большую и большую жестокость.