Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

К Митяю, что прислуживал боярину Вокшеринову, пристали сразу трое: расскажи да расскажи, какова из себя черкешенка. Тот отмахивался:

   — Да не видел я её!

Москвичи не верили:

   — Так уж и не видел? А что сказывают?

   — Сказывают, что хороша собой, черноглазая, стройная, высокая. Только по-русски не разумеет...

Эти слова сразу подхватили:

   — Красивая, да только по-нашенски говорить не желает!

   — Вишь какая заносчивая, русская речь ей не по нраву пришлась!

   — Зазналась! Ничего, государь её пообломает! Быстро научится понимать русскую речь!

   — И то... в Москву свататься приехала, а по-русски ни гу-гу!

Это было несправедливо, ведь не Кученей сваталась, а её сватали, и русский княжна начала учить по пути. К приезду уже немного понимала, хотя, конечно, пока не говорила.

Нашлись те, кто осадил болтунов:

   — Да откуда ж ей русский-то знать? Дома небось по-своему разговаривала? Выучит!

Народ в Москве добрый, быстро принялся жалеть княжну:

   — Да, чужая речь тяжка. Бедняга, одна-одинёшенька в далёком краю, жаль княжну...

И снова всё не так. Приехала Кученей с братом, сестрой и её мужем, на следующий день к ней пришёл другой брат, Санлук, крещённый Михаилом. Но людская молва всё равно уже не осуждала заносчивую невесту, а жалела её, как безродную сиротинушку.

Михаил принялся учить сестру, как держать себя с Иваном Васильевичем, как вести с другими, каков сам царь, что любит и чего стоит опасаться... Он приставил к Кученей учителей-монахов, чтобы спешно учили разговору и грамоте.

   — Если хочешь поразить царя сразу, надо объявить, что просишь креститься в его веру.

   — А если я ему не понравлюсь? Куда же денусь крещёная? — Кученей совсем не хотелось бросать свою веру и свои привычки. Брат, хорошо зная и нрав своей сестрицы, и законы, по которым та жила, покачал головой:

   — Ты хочешь стать царицей?

   — Хочу! — выпрямилась Кученей.

   — Тогда слушай меня. Русский язык учи спешно, грамоту тоже. Со священниками разговаривая, не спорь, запоминай, что скажут! Царю не перечь, иначе не только царицей не станешь, но и домой не вернёшься! Поняла?

Кученей вздохнула:

   — Поняла. — Её губы сжались, брови хмуро сошлись к переносице, потом раздвинулись. — Но потом я возьму его в руки!

   — Ой ли... — пробормотал Санлук.

Прошло три дня, наконец их пригласили во дворец к царю. Алтынчач спешила к сестре, чтобы помочь выбрать наряд, в котором та впервые предстанет перед русским царём.

В горнице, где примеряла наряды черкешенка, переполох. Ни один ей не нравился, всё привезённое из дома казалось пресным и негодным. Алтынчач возмутилась:

   — О чём ты думаешь? К чему много украшений? Себя покажи, украшения пусть жених дарит.

Едва не перессорившись, сёстры наконец остановили свой выбор на тёмно-вишнёвом шёлковом платье с золотой вышивкой по подолу. Несмотря на советы сестры, Кученей всё же надела множество колец, серёжки; на пояс, стянувший тонкую талию, подвесили золотые бляшки, длинные чёрные косы оплели золотыми же цепочками. На голову возложили маленькую шапочку с меховой опушкой. Всё это было необычно для Москвы, но хорошо подчёркивало и гибкую фигуру, и белизну кожи, и свежий румянец на щеках, и чёрные как смоль волосы. С первого взгляда смотрится скромницей, и только потом каждый утонувший в омуте чёрных глаз понимал, что она дитя порока. Грех, причём не тот, какой заставляет мужчин терять голову от женского тела, а другой, более тяжёлый и страшный, так и лился из этих очей, подчиняя не только волю, но и душу. Точно в бездну заглядываешь, зная, что возврата нет, а всё равно тянет.

Румянец выдавал волнение княжны, но это было понятно, как не волноваться, если тебя разглядывает сам царь! И всё же она смогла вскинуть на Ивана Васильевича свои большие тёмные глаза, буквально взмахнув чёрными пушистыми ресницами. Царь был сражён необычной красотой девушки, её стараниями выучить русский язык, её приветливостью. Объявил невестой тут же.

По Москве разнеслось, что княжна хороша собой, умна и государю полюбилась сразу. Хотя царицу Анастасию не забыли, но многие радовались, что у государя теперь будет семейное счастье. Пусть уж, потому как несчастный человек и на правлении нехорош.

За 23 года до конца.АЗ ЕСМЬ ЦАРЬ!

ень митрополита Макария начала расплываться. Иван протянул к ней руку:

   — Постой, владыко, не уходи! Скажи, в чём был не прав?

Уже едва видный бесплотный Макарий покачал головой:

   — Иван, Иван... Сколь я твердил тебе, что и над царской властью есть впасть...

Договорить не успел, даже на смертном одре Иван гнул своё:

   — Знаю! Божья!

Макарий снова сокрушённо покачал головой: