Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

   — И совести. Даже царь не волен жизни людские губить без разбора! К чему Русь в разор страшный вовлёк? Скольких людишек без мысли мучениям подверг?

Тень митрополита говорила ещё что-то, но Иван, не слушая, захрипел в ответ:

   — Аз есмь царь! Мне решать, кому жить, кому мучиться! Мне!

Макарий уже исчез, а царь всё рвал на себе ворот, выговаривая:

   — Вы все меня предали... все бросили... Настя умерла... Настю отравили... Потом на этой женили... Предатели... всех убью!.. Всех...

Суетившиеся вокруг умирающего царя люди содрогнулись: даже на смертном одре проклятьями сыплет.

Не всегда Иван с дружками или на пирах, временами трезв, толков и без своей свиты. Особенно если рядом с митрополитом. Теперь это, пожалуй, единственный человек, которого государь хоть как-то слушает, который может ему печаловаться по старинному обычаю, может вразумить от непотребства и даже втолковать что умное в серьёзных вопросах.

Одна беда — стар уже митрополит Макарий, очень стар. Давно просился оставить митрополичью кафедру, да государь против. Ослаб Макарий и бренным телом, и даже душой. Нет у него сил без конца вразумлять и вразумлять царя. Митрополит всегда был миротворцем, умел усмирить самых рьяных, помирить самых неуступчивых. И над Иваном власть имел такую же — усмирял, если надо было, одним словом, одним взглядом. Но нет уже сил у Макария, оттого и болит душа...

А Иван словно нарочно всё труднее вопросы задаёт.

   — Святой отец, к чему это литовцам Воловичу, Ходкевичу и Гарабурде «Евангельские беседы»? Неужто такие только у Висковатого и есть, что за ними специального человека присылают?

Митрополит Макарий скромно пожимал плечами. Честно говоря, он тоже не верил в такую уж необходимость ехать из Литвы в Москву, чтобы переписать эту книгу. Но как бы то ни было, а литовское правительство отправило чёрного дьякона Исайю именно с такой целью. В Москву тот приехал вместе с посланцем Константинопольского патриарха митрополитом Иоасафом. Казалось, православный монах, родом из Каменец-Подольска, явился с вполне благочестивыми намерениями. Что же обеспокоило Ивана?

Макарий спросил. Царь хмыкнул:

   — Святой отец, ты видел, какие подарки щедрые привёз? У монахов таких не бывает...

   — И тут же учинил донос на Иоасафа, — поморщился Макарий.

   — О чём? — Глаза Ивана впились в лицо митрополита, его явно заинтересовало такое известие.

   — Что не с добрыми намерениями к нам явился...

   — А ты как мыслишь?

Митрополит снова вздохнул, он был уже стар, очень хотел на покой, но Иван всё не отпускал. Теперь вот только не хватало разбираться в доносах гостей друг на дружку. Но Иван настаивал:

   — Что грек ответствует?

   — Сам на Исайю доносит о том же! — с досадой поморщился Макарий.

   — Я приказал за этим доброхотом из Литвы наблюдать. Знаешь, куда он отправился? Не к Висковатому, а к Ивану Бельскому!

   — Зачем? — изумился митрополит.

Иван вроде даже обрадовался, встал, широким шагом прошёлся по горнице, в которой вели беседу. Горница была явно маловата для крупного царского шага, но тот даже не заметил, круто развернулся и через шаг оказался почти вплотную к митрополиту. Лицо приблизилось к лицу святого отца:

   — Давно Бельского в недобром подозреваю! Чую, нутром чую, что замыслил с Сигизмундом связаться!

Макарий даже глазами захлопал, рукой отмахнулся. Боярин князь Иван Бельский — глава Боярской думы, как может он изменником быть?

   — Не веришь? А я чувствую! Не зря этот монах так рвался в Москву!

   — Потребуй у князя Ивана отчёт, о чём речь вёл с монахом!

Царь захохотал:

   — Ответит, что о книгах, мол, и у него есть что переписывать! — Сел, вытянув длинные ноги, чуть устало потёр лицо руками, снова пристально уставился на митрополита. — А я велю спешно обыскать его двор со всем тщанием! Ежели ничего не найдём — поклонюсь, а если найду!.. — Рука Ивана сжалась в кулак, не обещая ничего хорошего возможному предателю.

Макарий со вздохом кивнул. Пожалуй, Иван прав, если боярин предатель, то наказание должно быть крепким, а если нет, то всё равно, пусть другие поймут, что государь предательство не простит.

   — Быть по сему!