Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

   — Государь-батюшка, не вели казнить, вели слово сказать!

   — Говори, — поморщился Иван Васильевич.

Мамка, бухнувшаяся перед тем на колени, подобрала подол своего сарафана и шустро подползла ближе к царю, запричитала быстро-быстро, чтобы не успел остановить:

   — Государь, ежели невозможно царевичей от царицы нынешней оградить, то вели нам с ними куда отъехать и жить от неё подалее...

Иван Васильевич оторопел, он слышал, что Мария недолюбливает пасынков, но не думал, что настолько. Нахмурил брови:

   — Что, так не милы они царице?

Мамка, видно, боясь сказать что нелестное о Марии, заюлила, запричитала:

   — Да пусть уж она сама по себе... Ты нас отпусти, чтоб царевичам ежедневно слёзы не лить...

Царь махнул рукой:

   — Поди! Подумаю...

Мамка едва не уползла на коленях, таща за собой царевича Ивана. Тот упирался и кричал, что не хочет уезжать от отца, пусть лучше проклятая мачеха сгинет! В открытую дверь Иван Васильевич заметил младшего Федю, тот стоял, испуганно глядя на брата и прижав худенькие ручки к груди.

По сердцу резануло: сам он осиротел из-за смерти и отца, и матери, а его дети при живом отце точно сироты! Каково им будет знать, что отец живёт во дворце с красивой мачехой, а их отправил вон подальше, чтобы не мешали?! Смогут ли понять и простить? Да и кто смог бы? Детские обиды самые сильные и живучие, им сроку нет.

Но и отправить вон красавицу-жену государь тоже не мог. Решил поговорить с Кученей, должна же она понять, что пасынков надо привечать не меньше мужа, если хочет оставаться царицей.

Не вовремя затеял царь этот разговор. Уж очень хороша была в тот вечер государыня. Чёрные блестящие волосы рассыпались вокруг головы, обрамляя бледное лицо с большими глазами... Молодая упругая грудь вздымалась, предчувствуя горячие ласки мужа... До царевичей ли было тому? Но Иван Васильевич всё же попробовал выговорить:

   — Мария, что царевичи снова обижены? Ты бы с ними поласковей, сироты всё же...

Великоватый нос царицы, морщась, съехал набок, красивое лицо исказила гримаса досады и пренебрежения, сразу испортив его. Иван Васильевич уже заметил, что стоило Марии разозлиться, она становится не просто некрасивой, а уродливой, жестокость превращала красавицу в демоницу. Государю стало не по себе, но хитрая черкешенка уже поняла свою оплошность, попыталась улыбнуться:

   — Это мамки зря наговаривают! Уж как я с царевичами ласкова, так никто не ласков...

Голос ворковал, а глаза источали злость. От этой двуличности у царя пробежал мороз по коже. В глубине души он понял, что не будет счастлив с этим злым чудовищем. Но его взор уже упёрся в красивую грудь, которую царица намеренно оголила перед мужем. Царевичи были забыты до поры, а неприятный разговор отложен. Иван Васильевич с головой окунулся в объятья молодой черкешенки.

Иван с изумлением и даже недоверием смотрел на жену. Глаза её блестели, ноздри крупного орлиного носа возбуждённо раздувались, казалось, она впитывает вид людских страданий. И не похоже, чтобы царица притворялась, во всяком случае, даже не заметила пристального взгляда мужа. Государь подумал об Анастасии, и ему стало не по себе. Добрая и ласковая умершая жена никогда бы не смогла смотреть на чьи-то мучения. Иван почувствовал неизбывные горечь и тоску, которые испытывал всякий раз, вспоминая любимую Настеньку.

Новая царица любит жестокие развлечения, какие не все мужчины выносят. Нравится ей смотреть, как медведи людей рвут. Вот и теперь в ладоши хлопала, увидев, что огромный зверь добрался до беззащитного мужика и сгрёб того в охапку. Бедолага не выдержал, окрестности огласил нечеловеческий вопль человека, вмиг оставшегося без волос и кожи на голове.

Государь такое видывал не раз, надоело. И мысли сами по себе ушли далеко в юность. Чуть посидел молча, уставившись вдаль, но немного погодя его взгляд снова вернулся к молодой жене.

Та, казалось, забыла о присутствии рядом мужа, Кученей всё так же упивалась видом казни. Иван тоже глянул. Живо вспомнились собственные издевательства над людьми в молодости. А ведь и он давил зазевавшихся конём, травил медведем и собаками, подпаливал бороды... Перестал, потому что Анастасия была бы против? Да, конечно. А ещё противный поп без конца всё о душе твердил.

Воспоминание о Сильвестре привело Ивана в ярость, кулаки сжались, глаза побелели. Знавшие царя ещё в юности сразу бы поняли, что это не сулит ничего хорошего, но рядом не оказалось никого способного остановить, успокоить эту ярость. Царица Анастасия умерла, поп с его страшилками Божьей кары был в Кирилло-Белозерском монастыре, а бояре, что рядом, готовы снять шкуры с собственных жён и детей, только бы угодить государю. И Иван принялся разглядывать картину казни, посте пенно приходя в такое же возбуждение, которое было у жены.

Марии очень нравилось наблюдать людские мучения, а у Ивана такое пристрастие было ещё с детства. Почему бы не доставить удовольствие и жёнушке, а заодно и вспомнить былое себе? Виновных найти несложно всегда. И царь находил...