Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

Такому приказанию были бы рады многие, потому как провинившихся царь обычно заставлял пить до потери сознания за общим столом, насмехаясь и даже издеваясь. Уж лучше в погребе.

Из погреба боярин не вернулся, но никто и не вспомнил про такого, все валялись вповалку и без Овчины.

Боярыня Олена точно чуяла что недоброе, извелась вся за вечер, хотя ничего необычного не случилось. Муж отправился на пир к государю, что домой не вернулся, тоже привычно, кто же от Ивана Васильевича трезвым до следующего утра уходил? Но Дмитрия ни к ночи, ни даже утром не было.

Вдруг в ворота кто-то заколотил, холопы бросились открывать, ожидая увидеть хозяина. Но там оказался посыльный от царя Ивана Васильевича. Едва въехав во двор, он даже не стал спешиваться, закричал:

   — Государь велит боярину Дмитрию Оболенскому срочно быть к нему во дворец!

На крыльцо выскочила Олена Алексеевна, замерла, прижав руки к груди:

   — Боярина нет дома со вчерашнего дня! Он к государю на пир убыл, так и не появлялся!

Посланец гадко усмехнулся:

   — Видать, у какой-то красавицы загулял.

Боярыня полыхнула красными пятнами, закусила губы от унижения, а тот продолжил с издёвкой:

   — Где мне его искать?

   — Я не ведаю! — отрезала Олена, с трудом проглотив ком, вставший поперёк горла. Круто развернувшись, боярыня ушла в дом. Она-то всю ночь не спала, думала, как там муж, а он с кем-то блудит... Верно говорят, что кто с государем Иваном Васильевичем поведётся, тот от блуда пропадёт.

Посланник всё так же, не слезая с коня, прокричал:

   — Если придёт, велите ехать к государю! Серчать будет Иван Васильевич!

Царь потешался над ответом боярыни, потому как её мужа ещё вчера вечером удавили в том самом погребе, куда государь отправил его пить за своё здоровье.

   — Ну, ты доволен таким наказанием? — сладко потянулся Иван, кося взглядом на Фёдора Басманова.

Тот хмуро возразил:

   — Этого придушил, другие найдутся. Всем рты не закроешь...

Иван рывком притянул его к себе, зло сощурив глаза, прошипел:

   — Кто против меня слово скажет или даже задумает, всех изничтожу! Аз есмь царь, а потому волен жизнью любого, кто подо мной живёт!

Это мало успокоило Басманова-младшего, ему не слишком нравилось быть посмешищем в глазах окружающих, но возразить своему царственному покровителю Фёдор, конечно, не мог.

Митрополиту Макарию донесли, что у государя новая книга. Тот удивлённо уставился на Андрея Прозорова, царского духовника, принёсшего такую весть:

   — Да дивно ли это? Государь любит читать.

Протопоп замялся:

   — Владыка, негоже бы Ивану Васильевичу такую кишу читать...

   — А что такое? — насторожился митрополит. Видно что-то не то предстало перед очами молодого царя, коли его духовник тревогу забил.

   — Дьяка Курицына труд «Сказание о Дракуле».

Макарий задумался: прав поп Андрей, точно прав. Сам митрополит только единым глазом глянул в сей труд и долго плевался. Конечно, повесть эта дьяком написана честно, Фёдор Курицын возглавлял русское посольство в Венгрию и Молдавию, дьяк что видел, о том и написал... Только больно страшна книга эта, учит тому, как граф сумел при помощи жестокости навести порядок в своих владениях. А ну как государь пожелает последовать его примеру?

   — Я поговорю с Иваном Васильевичем, — вздохнул митрополит. У Андрея с души груз свалился, теперь этот груз на душе у митрополита лежать будет.

Макарий и правда попытался поговорить с подопечным о немыслимой жестокости венгерского графа. Царь в ответ рассмеялся:

   — Где ты, святой отец, жестокость увидел? Верно Дракула всё делал — огнём и мечом выжег в своих владениях скверну.

   — Да ведь он признает один способ исправления — убийство! — ужаснулся митрополит.

   — А ты, отче, ведаешь другие? Скверну только огнём выжигать надобно, да так, чтобы смрад от того костра всем чувствовался. Только тогда бояться будут! Любую скверну жечь надо! Придёт время, и я у себя её выжгу!

Глаза государя сверкнули нехорошим огнём, потому митрополит не смог спросить, как быть с его собственной скверной, которую допустил во дворец. Но, видно, Иван и сам понял невысказанное. Взор стал насмешливым, приблизив лицо к митрополиту, Иван Васильевич усмехнулся:

   — Мне можно! — Выпрямился и повторил: — Царю можно, остальным нет! В делах я царь, а в утехах, хотя бы и плотских, человек! Но как дух мой царский, так и плоть моя человеческая неподсудны людскому суду!

Тоскливо было на сердце у митрополита Макария, когда возвращался тот на своё подворье. Где-то проглядел он государя, что-то недосмотрел.

   — В жестокие времена живём... — бормотал себе под нос митрополит, сокрушённо разводя руками.

Времена и впрямь были жестокими, и не только на Руси.