Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

Всё бы ничего, да князь Владимир оказался слишком бесхитростным, он похлопал глазами и вдруг поинтересовался:

   — Это когда? Я его нынче утром видел, жив-здоров был...

Ефросинья только зубами заскрипела, услышав, как рассмеялся Данила Захарьин:

   — Ай, княгинюшка, что-то ты слаба памятью стала...

   — Прости, князь, ты, видно, про другого Савлука спрашиваешь?

   — А у вас их много? Давайте сюда всех, и помершего тоже, — Захарьин уже откровенно насмехался.

Но Ефросинья держалась твёрдо:

   — Помершего подать не могу, мы таких хороним по-христиански, а вот другого Савлука велю привести, да толку-то...

Гордо вскинув голову, она вышла за дверь. Захарьин, кивнув вслед, поинтересовался у Владимира:

   — Она тут всем распоряжается?

Тот махнул рукой:

   — Да пусть... мне с того не хуже...

Через некоторое время в покои, где сидели Данила Захарьин с князем Владимиром, привели человека. Увидев его, Старицкий отвёл глаза в сторону. Это не укрылось от внимания Захарьина, он чуть слышно хмыкнул.

   — Вот тебе, князь, Савлук. На что был нужен? — Княгиня опустилась на лавку чуть устало, всем своим видом говоря, что Данила зря побеспокоил занятых людей, но она всё снесёт, потому как не желает обижать дорогого гостя.

Вошедший стоял, переминаясь с ноги на ногу и не зная, куда девать руки. Рукава его кафтана были чуть коротки, от этого кисти рук слишком вылезали. Наконец он придумал спрятать их за спину и почти успокоился. Почти, потому что князь Захарьин вдруг усмехнулся:

   — Княгиня, неужто так бедно живете в Старице?

   — Чего это? — осторожно переспросила Ефросинья.

Захарьин кивнул на скукожившегося человека:

   — Да вон смотрю, даже дьяк в заплатах ходит...

И снова скрипнула зубами Ефросинья. Холопа Петрушку в кафтан нарядить успели и про имя Савлук наказали, а вот порты остались его собственные, заплату на них и углядел князь Данила.

Больше Данила морочить себе голову не позволил, потребовал провести сразу в узилище, показать настоящего Савлука и, ничего не объясняя, забрал его с собой.

После их отъезда мать с тоской заявила сыну:

   — А ведь это конец, Владимир.

   — Чему конец? — изумился тот.

   — Всему! — В голосе княгини Ефросиньи слышались одновременно и горечь и даже облегчение. Это её недотёпа-сын мог жить просто так, сама Ефросинья уже знала, зачем царю вдруг понадобился опальный дьяк, и хорошо понимала, чем закончится для неё приезд Захарьина.

Так и случилось. Царь, презирая «за дурость», как он говорил, простил своего двоюродного брата князя Владимира Андреевича, но наказал его мать — вдову княгиню Ефросинью. За что? Это знали очень немногие.

Летняя жара спала, обошлось, к счастью, без больших пожаров, и хлеб не погорел, собрали вовремя. У княгини вся душа изболелась за оставшееся без её присмотра хозяйство Старицы. Хотя чего уж теперь ей-то?

Она смотрела из окна возка, с трудом переваливавшегося с ухаба на ухаб, и пыталась представить, какой станет её жизнь. Несмотря на жестокий приговор царя Ивана Васильевича постричь её и отправить в дальний Воскресенский Белозерский монастырь, княгиня была даже немного благодарна государю, ведь мог сделать это гораздо раньше...

Тогда, в 1553 году, отказываясь скрепить княжеской печатью клятву младенцу Дмитрию по велению умиравшего царя Ивана, она хорошо понимала, что если царь выживет, то ей не жить! Но благодаря заступничеству митрополита обошлось. Не только не казнили, но даже одарили, Иван отправил их с Владимиром в Старицу, правда, брату своё расположение выказывал, а вот тётке никогда. Они взаимно ненавидели друг дружку, и оба хорошо понимали за что. Княгиня Ефросинья за то, что считала не царским сыном и потому не имеющим права на престол. А сам Иван потому, что знал, что она так считает!

Бывшая княгиня, а теперь инокиня Евдокия хорошо понимала, что ещё одной попытки у неё не будет. И не потому, что Иван недосягаем, а потому, что её собственный сын Владимир слаб и неумён! Оставалось подчиниться судьбе и царской воле и заняться извечными женскими делами. В рукоделии княгине Ефросинье всегда не было равных. Только вот первая жена Ивана Анастасия и могла равняться с ней в умении выводить шёлком по бархату лики святых...

Инокиня Евдокия вздохнула, она всегда жалела Анастасию, самого Ивана ненавидела, а жену его любила.

До подворья Кирилло-Белозсрского монастыря опальную княгиню сопровождал ближний боярин царя Фёдор Иванович Умной-Колычев. Узрев такую свиту, Ефросинья сначала даже посмеялась:

   — К чему такая свита, Фёдор Иванович? Отродясь так не ездила...

Боярин был зол на необходимость тащиться невесть куда, следя за вдовой, потому хмуро огрызнулся:

   — В последний-то раз можно...

Шутка вышла мрачная, Фёдор понял это и сам, но он тоже не любил властную княгиню, потому угрызений совести не испытал.

   — В последний раз, говоришь? Врёшь, боярин, не кончена моя жизнь! А вот вам ваш государь ещё покажет, все криком изойдёте!

Умной передёрнул плечами, ну что за баба! Постарался сделать вид, что не услышал страшного пророчества, чуть поторопил свою лошадь. Но княгиня окликнула его:

   — А ты, Фёдор Иванович, там останешься ли меня стеречь? Вдруг сбегу?