Стройотряд

Сергей развернулся, обошёл свой багги и уселся в пассажирское кресло. Пристегнулся, взял стоявший между сиденьями чемоданистый пульт управления дроном, положил его себе на колени, щёлкнул тумблер, затем другой. Стоявший на земле в двух шагах от переднего бампера багги гексакоптер зашуршал крупными лопастями, разбросав в стороны облачка быстро оседающей пыли, дёрнулся, выравниваясь, и плавно взлетел. Почти одновременно с этим, взлетел и второй дрон возле второй машины. На водительское место рядом забрался Майор, щёлкнул замком ремней.

– Ну что, Серый, поехали?

– Поехали, тёзка! – ответил Сергей. – На восток…

– Прочь беги, пока хватает сил, беги

На восход, в сад живо-о-о-ой…[20] – послышалось в гарнитурах у мертвецов. Это Лёха, уже тронувший с места свою машину, снова распелся.

***

Солнце в звёздном небе давно перевалило зенит и клонилось к закату, проделав две трети послеполуденного пути. Однако на освещённости однообразного равнинного ландшафта это никак не сказывалось, только у редких невысоких холмов да у раскиданных тут и там крупных камней появились и стали вытягиваться угольно-чёрные резкие тени…

Из-за практического отсутствия на Марсе подобного земному атмосферного слоя с его защитными и рассеивающими свет свойствами, оно, солнце – как, к слову, и звёзды – здесь всегда светит с одинаковой силой (примерно на треть ярче, чем на Земле), – хоть утром, едва выскочив из-за горизонта на востоке, хоть в полдень, хоть вечером, перед тем как юркой белкой заскочить обратно за горизонт, но уже на западе. Да-да, на Марсе не бывает долгих упоительных зорь. Всё происходит очень быстро, как любовь в юности – раз-два и готово! Лишь окрасит на пару минут тонкую кобальтово-синюю полоску атмосферы у самого горизонта лазурью или даже аквамарином, и конец представлению. Ко всему стоит добавить и то, что любоваться закатами на Марсе незащищёнными специальным стёклами глазами, как это тысячелетиями делали на Земле влюблённые, романтики и простые бытовые эстеты, просто больно физически (к слову, как и восходами). Окажись на Марсе парочка влюблённых (в скафандрах, разумеется), им бы пришлось попросить у наших мертвецов их жёлтые очки, – мертвецы бы дали, ведь мертвецы – народ нежадный.

А вообще, даже если бы живой человек мог существовать здесь вот так, как могут мёртвые, без тёплого скафандра, мог ходить по радиоактивным пескам и вдыхать углекислоту, он бы очень скоро впал в такую депрессию, что стал бы искать осину или, хотя бы, пальму, чтобы на ней повеситься. Не найдя ни единой коряги, он отправился бы к ближайшим горам или каньону, и там, после безуспешных потуг напоследок исторгнуть в неполноценный ублюдочный воздух страшные глухие проклятия этому миру, бросился бы в пропасть. Но мертвецы не таковы. Мертвецов унылость пейзажа нисколько не пронимала. Поэтому они, мертвецы, строили здесь город для живых, в котором будет и чистый земной воздух, и пусть ненастоящее, стеклянное, но голубое небо, будут красивые улицы с витринами, будут сады с фонтанами и цветущими яблонями, будут стрекотать на заросших буйной травой газонах кузнечики и щебетать в кустах и ветвях деревьев птицы. Всё это обязательно будет здесь, на этой унылой пыльной планете, богатой полезными ископаемыми, которые будут добывать довольные жизнью живые люди.

…Итак, близился вечер и солнце клонилось к закату… Багги бодро катил по равнине, объезжая приросшие непроглядными тенями холмы, заполненные пылью низинки, трещины и мелкие кратеры – местные «водоёмы», в которых можно и утонуть, если по неосторожности в них заехать. По небу на высоте восьмидесяти метров выписывал шестикилометровые петли дрон, направляемый мёртвой рукой Сергея. Пейзаж вокруг был однообразен и уныл настолько, насколько он бывает таковым только на этой красно-коричневой планете.

Где-то за горизонтом, в сорока километрах западнее ехали Андрей Ильич с Лёхой. Всё у них было в порядке. Очень может быть, Лёха развлекал напарника анекдотами и баснями, или тихо пел себе под нос старые песни, а быть может и молча крутил баранку, не отвлекая товарища от управления дроном. Каждую четверть часа от Андрея Ильича поступали доклады, содержание которых оставалось неизменным: «У нас ничего». Сергей не сомневался в том, что старый мёртвый опер, изловивший за годы службы великое множество уголовных элементов, был предельно внимателен и не мог упустить треклятый корабль американцев.