Сцены частной и общественной жизни животных

Этот великий драматический поэт по имени Фанор[393] изобрел способ сочинять драмы, показавшийся мне очень простым и очень удобным. Сначала он отправляется к Мопсу г-на Скриба и просит у него сюжет для драмы. Получив искомое, он отправляется к Пуделю г-на Байяра и просит, чтобы тот написал на этот сюжет драму. А обзаведясь готовой драмой, он препоручает ее покровительству шести кровожадных Догов г-на ***, чудовищным Молоссам, безухим и бесхвостым, с острыми когтями и острыми клыками: видя их в партере, все зрители спешат прижать уши, что бы ни происходило на сцене[394]; одним словом, весь талант сего Фанора состоит в том, чтобы соединить два воображения, ему не принадлежащие, и поставить свое имя под шедевром, не им написанным[395]. Впрочем, он Зверь деятельный, ловкий, причесанный по моде, с курчавой шеей и выбритой спиной; он превосходно умеет подавать лапу, прыгает в честь короля и в честь королевы[396], всегда умеет бросить кость всем театральным хищникам и самодержавно управляет всеми рекламными свистунами.

Итак, драма началась. Утверждали, что драма эта новая.

Избавлю вас от пересказа первых сцен. Дело привычное: наперсницы и прислужницы расписывают все страсти и горести, все преступления, добродетели и чаяния своих хозяев. Сколько бы ни кричали о том, что вышеупомянутый Фанор – поэт-новатор, он не придумал для экспозиции своей драмы ничего такого, чего бы не знали первобытные Доги, классические Волкодавы и длинношерстные Спаниели[397].

Видите ли, хозяин, наших поэтов совершенно напрасно освободили от классического намордника: вся беда нашей поэтической псарни заключается в отсутствии намордника. Старинные поэты благодаря намордникам жили вдали от толпы, вдали от дурных страстей и приступов ярости. В отличие от нынешних, они не имели наглости совать свой грязный нос во все уличные помойки. В намордниках они были желанными гостями повсюду: во дворцах, в салонах, на коленях у прекрасных дам; в намордниках они были защищены от бешенства – болезни необъяснимой и неизлечимой, и от глупостей городского начальства; в намордниках они оставались целомудренны, чисты и элегантны, благовоспитанны, благопристойны и благонадежны – то есть именно таковы, каким и надлежит быть поэту. А что мы видим сегодня? до каких злоупотреблений доводит поэтов новая свобода! какой ужасный вой они поднимают! какие опасные революции устраивают! какие страшные болезни подхватывают! а главное, сколькими бессмысленными новшествами хвастают! И как правы вы, любезный хозяин, когда повторяете, что эти так называемые новаторы не более чем подлые плагиаторы и что изобрести они способны лишь то, что уже было изобретено их предшественниками![398]

Между тем действие драмы начало, как нынче выражаются, шириться. Когда Моськи-прислужницы посвятили зрителей во все заветнейшие тайны своих хозяев, во все их сокровеннейшие чувствования, явились и сами хозяева, чтобы в свой черед оповестить нас о своих страстях и сварах. О! если бы вы знали, как отвратительны все эти персонажи! В театре Ученых собак актеры почти так же смешны, как и авторы. Вообразите себе старых Лисов, у которых не осталось ни зубов, ни хвостов, старых сонных Волков, которые смотрят, да не видят, косолапых грузных Медведей, которые притворяются, что пляшут, и востроносых и красноглазых Ласок, которые натягивают перчатки на сухие и тощие лапки, но не становятся от этого краше. Все эти престарелые комедианты за свою жизнь были причастны к бессчетному множеству преступлений и отмщений, бурных страстей и любовных интриг, но все это нимало их не тронуло и не наложило на них ни малейшего отпечатка. О, как они омерзительны на сцене! а ведь говорят, что вне сцены эти Животные еще более уродливы. Они всегда готовы вцепиться друг другу в глотку, и не только из-за бараньей ноги или куска конины, но и из-за шутки или куплета, которые великий поэт Фанор вставил в роль одного, обделив при этом другого. Впрочем, вы ведь всегда говорите, что об общественной жизни критику говорить не пристало[399], поэтому возвращусь к анализу драмы[400].

Насколько я мог понять, – а понять ее нелегко, ибо автор тявкает на неохристианском наречии, которое больше походит на помесь немецкого с английским, чем на французский[401], – драма посвящена, и это самое чудовищное, горестной судьбе королевы Земиры и ее любовника Азора[402]. Вы даже вообразить не можете, хозяин, какое удивительное нагромождение выдумок содержится в этой драме. Вообразите, что красавица Земира принадлежит, ни много ни мало, самой королеве Испании. Она носит жемчужный ошейник, спит на коленях своей одетой в шелка царственной повелительницы, ест с ее руки, пьет из ее стакана, разъезжает в карете, запряженной шестеркой ретивых Лошадей, и следует за своей хозяйкой в церковь и в Оперу; одним словом, Земира, внучка Фокса, правнучка Макса, ведущая свой род от прославленного, знаменитого, царственного Цезаря, Земира – просто-напросто вторая королева Эскуриала[403].