Сцены частной и общественной жизни животных

А тем временем в чулане позади дворцовой кухни, подле лоханей с грязной водой и сточных ям, в обществе самых чумазых поварят некий Зверь, плешивый и блохастый, а впрочем добрый малый, крутит вертел для королевского жаркого и мечтает о Земире. Он поет:

Земира, о краса, души моей отрада,Мой ангел, что снегов белей,Прошу, о сжальтесь поскорей,Над тем, кто любит вас средь кухонного чада.Вы спите целый день у королевской юбки,А я вкруг вертела хожу.Я, поваренок, весь от робости дрожу,Но я люблю мою голубку.Взгляните на меня с сочувствием, царица,Я вам пою, боготворя,Потребен мне ваш взгляд, как нужен луч денницыЦветку в средине декабря.

Уверяю Вас, хозяин, что эти стихи, сочиненные при бледном свете сальной свечи, были встречены с восторгом. Друзья поэта вскричали, что эти строки благоухают страстью. Тщетно ученые лингвисты: Шавки и Козявки, Грифоны и Питоны – попытались восстать против строя этих стихов, против беззаконного скопления в них женских рифм[404] и против слов «кухонный» и «поваренок», поставленных рядом с «цветком» и «денницей», хотя вещи это совершенно несовместные[405]; этих злонамеренных критиканов тотчас зашикали, а клакеры под водительством Медведя Мартына[406] приступили к ним, чтобы выдворить из театра. Если приказать музыканту из Ботанического сада положить эти стишки на музыку и дать их спеть Жирафе, то слушателей у них, пожалуй, найдется не больше, чем цветов

…в средине декабря.

Лев в Париже

Поэтому Вы не удивитесь, если узнаете, что он служит в прославленном ведомстве, которое располагается на Иерусалимской улице

Воспев от души звезды, голубое небо, вечерний ветерок и все цветочки, которые качают хорошенькими головками средь зелени полей, наш влюбленный продолжает тявкать в прозе[407]. «Земира, Земира, приди! – стонет он, – приди, душа моя! приди, звезда моя! о, как хотел бы я лобызать пыль, взметнувшуюся из-под твоих лап, – если бы, конечно, ты ходила по пыльным тропам!» Вот о чем думает юный Азор! Но в тот самый момент, когда он предается своим безумным мечтаниям, является поваренок и бросает ему в глаза горсть горячего пепла, чтобы он крутил вертел чуть быстрее.

В кафе

А надо вам сказать, что во дворце Эскуриал живет злобный Датский Дог министра да Сильвы. Дог этот – наглый плут, гордый своим положением при дворе, закадычный друг Лошадей г-на графа, которому он порой составляет компанию на охоте, но исключительно для собственного удовольствия. Этот Дог – Зверь очень благородного вида и хорошего рода, но резкий, жестокий, неумолимый, ревнивый и злобный. Судите сами.

Наш Дог настойчиво ухаживал за красавицей Земирой; он уже собрался было с нею снюхаться, но благородная испанка ответила на авансы северного возлюбленного глубочайшим презрением. Что же Дог? Дог затаился; можно подумать, что он забыл о своей столь несчастливой любви. Но увы! негодяй ничего не забыл! и вот однажды, проходя мимо отхожей ямы, он заметил неподалеку нежного Азора: тот сидел на заднице и пожирал влюбленным взором будку своей возлюбленной. «Азор, – говорит ему Дог, – ступайте за мной!» Азор, поджавши хвост, трусит за ним. Что же делает наш Дог? Ведет Азора к соседнему пруду, велит ему броситься в воду и просидеть там целый час. Азор повинуется и погружается в благодетельные воды; вода уносит все отвратительные запахи; она возвращает прежний блеск всклокоченной шерсти, гибкость изнуренному телу, живость глазам, поблекшим от печного жара. Выйдя из прозрачных вод, Азор с наслаждением катается по душистой траве и жует мох из дупла соседнего дерева; шкура его пропитывается цветочным ароматом, а зубы белеют. Дело сделано: он вновь прыгуч, как в юности; молодое сердце ровно бьется в его груди, он бодро машет шелковистым хвостом: одним словом, его пьянят надежды и любовь. Будущее открыто перед ним. В мечтах он добивается всего, даже лапы Земиры. При виде этих восторгов Датский Дог потихоньку, как и подобает такому негодяю, смеется в усы и всем своим видом как будто говорит: «Горе вам, прожженная кокетка! и ты, любезнейший, тоже дорого мне заплатишь!»

Справедливости ради, хозяин, должен вам сказать, что эта сцена социального возрождения в исполнении прославленного актера Ларидона имела большой успех[408]. Конечно, он толстоват для этой роли, а быть может, и староват. Но он играет энергично, страстно, с шиком, как пишут в газетах, посвященных изящным искусствам[409].