Сцены частной и общественной жизни животных

По окончании драмы зрители постепенно пришли в себя. Слезы высохли; Пантеры наморщили усы, Львицы запустили розовые когти в гриву, каждый внимательно взглянул на соседку: Заяц на Крольчиху, Мотылек на Улитку, Шелковичный Червь на Супругу Майского Жука, Кукушонок на всех и каждого. Проворные Мартышки, задрав хвост выше головы, поднесли всем желающим прогорклые орехи, грюйерский сыр, полуобглоданные кости и прочие лакомства, а зрители соблаговолили их отведать. Что же до меня, я поступил так, как всегда поступаете вы в дни больших премьер: не теряя ни минуты, вышел из ложи, держась таинственно, как и подобает здравомыслящему Животному, которое знает больше, чем говорит. С видом спокойным, солидным, рассудительным я стал прогуливаться по фойе, роль которого в этом театре играет птичий двор[414]; так вот, на этом птичьем дворе я встретил разного рода Вонючек, злобных и спесивых педантов: бешеных Собак, блестящих, но безмозглых Попугаев; Обезьян исключительной прыгучести; Львов, которым шлифовали зубы первые театральные красавицы; Тигров, которые рассекали воздух хвостами, никому не причиняя зла. При виде всей этой компании я вспомнил слова нашего Мольера и Лабрюйера, единственного, кто взял на себя благородную обязанность написать историю Животных и с кем, клянусь Цербером! нам не пристало соперничать, – так вот, я вспомнил его стих:

Зверей злодейских роковая пара[415].

Каждый сторонился их с ужасом, а если кто и кланялся, то с гримасой на лице; пожав собеседнику лапу, эти Звери отходили от него с когтями в крови; поцелуи их больше походили на укусы. Говорят, что эти существа именуются критиками. О хозяин! каким ремеслом вы заняты![416]

Ну и ну. Когда я сообщил, что вы мне принадлежите, то, должен вам заметить, получил доступ за кулисы и смог увидеть там всех этих Кошечек, которые мастерски умеют прихорашиваться: одна показывает белые зубки, другая прячет черные; одна мяукает так нежно, другая вылизывает себя так радостно! Все они были со мной очень милы и приветствовали самым ласковым мурлыканьем. Разговор зашел о погоде, о заре, о рассвете, о жемчужной росе, и вдруг эти дамы, укутанные в меха, захотели взглянуть на восход солнца. Сказано – сделано. Я решил не отставать и отправился в Монморанси[417] в обществе двух Борзых Псов, давних моих приятелей, юного Оленя, ученика Консерватории, и робкой молоденькой Лани, которая на следующей неделе должна дебютировать в ролях Вольни и Плесси[418].

Нас всех приняли очень гостеприимно на постоялом дворе «Золотой Лев». Я впопыхах диктую это письмо здешнему Барану, который исполняет в лесу Монморанси обязанности общественного писаря. Послание мое придет к вам с Вороньей почтой, а я прикладываю к нему свой коготь, поскольку фельетонист я начинающий и грамоте не обучен.

Монморанси, под знаком Рака. Пистолет, брат Карабины

P.S. Мои наилучшие пожелания Луи, нашему камердинеру, а также и Котенку, который, на мой вкус, чересчур рыж; впрочем, о вкусах и цветах не спорят. Был бы рад, если бы к моему возвращению у Канарейки уже вылупились все птенцы.

С подлинным верноЖюль Жанен