Судьба животных. О лошадях, апокалипсисе и живописи как пророчестве

Это позволит нам объяснить, почему Д. Г. Лоуренс так неистово был повернут на ебле. (Хотя нужно отметить, что в свои последние годы — годы болезни, физической немощи и депрессии — Лоуренс стал повернут на ебле куда меньше и испытывал к ней даже некое отвращение. Может, он был просто измотан. Ебля его истощила — и как занятие, и как идея. Однако с точки зрения философии он и в последние свои дни — вплоть до кончины — считал еблю истиной жизни.) Бóльшую часть своей жизни Д. Г. Лоуренс не видел вообще никакого смысла в любви, если в ней нет ебли. Мы физические существа. Вот есть любовь. Благодаря ей мы сближаемся. Но какой в сближении смысл, если сближение не является само по себе физическим? Вот что спросил бы у всех у нас Лоуренс. Как подтвердить материальную осязаемость своего «я» в любви, если ей не сопутствует ебля? Именно сопутствующая ебля (если так можно выразиться) и является доказательством и подтверждением того, что любовь — нечто реальное, посюстороннее и физическое.

В этом плане Д. Г. Лоуренс был всеми фибрами души антиплатоник. Физическая любовь была для Д. Г Лоуренса отнюдь не низшей формой любви и не первой ступенькой — началом какого-то восхождения, по итогам которого тело оставляется позади. Есть лишь один вид любви — настоящая, и есть лишь один вид настоящей любви — любовь с еблей. Так бы мог сказать Д. Г. Лоуренс. Собственно, именно это Д. Г. Лоуренс в большинстве своих романов и говорит.

Франц Марк счел бы эту мысль слишком низменной и не принял бы. Это не значит, что Марк воздерживался от ебли. Насколько мы знаем, Марку доводилось участвовать в ебле супружеской, равно как и всякой прочей. Вполне может быть, что какое-то время Франц Марк, его первая жена и вторая жена (та самая Мария, которой он писал в Первую мировую) жили в своего рода тройственном союзе, — и для всех троих тот союз мог быть в том числе актом сексуальной раскрепощенности. Марк не очень-то жаловал буржуазную мораль. Он считал, что буржуазная мораль — в основном фарисейство. В этом плане он разделял воззрения многих тогдашних интеллектуалов и деятелей искусства. Однако же Марк не очень-то полагался на мощь сексуальной раскрепощенности как таковой. Он не считал, что сексуальность — ключ ко всему. Он не думал, что его путь к истине лежит через постель.

В глубине души Франц Марк чувствовал, что его высшее призвание, так сказать, — чистота и абстракция. На материальности физического мира он сосредоточился лишь затем, чтобы эту материальность пронзить. В письме, которое Марк отправил Марии в канун Рождества из караулки в Мюльхаузене, есть такие мысли: «Ничтожнейшая крупица новостей из газеты, услышанный мною обычнейший разговор имеют для меня тайное двойное значение; за ними всегда что-то стоит; за чем угодно стоит нечто еще; натренируешь глаз или ухо — и оно уже не оставит в покое. И что же глаз! Я все больше гляжу за вещи — или, точнее, сквозь них — и обнаруживаю нечто сокрытое за внешним обличьем, часто неочевидным образом; для человека же вещи прикидываются чем-то совсем иным, чем то, что скрывают в действительности».

В некоторых отношениях данная мысль нашла бы отклик и у Д Г. Лоуренса. Идеи «двойственности» или «тайных значений» вроде бы интересовали и его тоже. Вот и опять сравнивать мировоззрение Лоуренса с мировоззрением Марка оказывается непросто. Но делать это необходимо — коль скоро мы желаем понять легковесность всех тех заявлений, что Марк, дескать, стремился в своей живописи пробиться к некой лоуренсовской истине. Ни Марк, ни Лоуренс с этим в конечном счете не согласились бы. Д. Г. Лоуренс в конечном счете не принял бы теорию Марка, что истина видимостей уводит от самих этих видимостей прочь. Он ни за что бы не принял идею, что можно глядеть «за» или «сквозь» вещи и обнаруживать нечто — нечто, запрятанное столь глубоко, что даже противоречит смыслу и назначению вещей, которые мы считываем из их наружности.

Лоуренс мог бы, правда, перевернуть всю эту метафору с ног на голову. Лоуренс, пожалуй, сказал бы, что видимости обманчивы лишь постольку, поскольку дурят нас ложной надеждой — иллюзией, будто за ними сокрыта некая тайная истина. Стоит нам принять видимости в качестве таковых, сказал бы Лоуренс, стоит на такое решиться — и лишь тогда мы откроем настоящую тайну. И эта настоящая тайна — в том, что никакой тайны нет. Настоящая тайна — в том, что мы не нуждаемся ни в чем, кроме этих тел и потребностей этих тел — таких, каковы они есть и чем кажутся. Вот это, сказал бы Лоуренс, и есть духовная истина, geistig истина — если такая штука, как geistig истина, вообще существует. Мы телесные существа, твердит нам Лоуренс во всех своих текстах, мы обусловлены телесными же потребностями, и эти потребности нужно удовлетворять — жрать, трахаться, ссать и срать, и именно то существо, которое делает все это во всепохотливейшей честности, достигло высочайшего уровня Geist, духовной истины. Такой вот он, Д. Г. Лоуренс.