Судьба животных. О лошадях, апокалипсисе и живописи как пророчестве

Все, что Франц Марк когда-либо делал посредством живописи, как и все, что он когда-либо сочинял, — будь то до Великой войны или во время Великой войны в бытность его солдатом — было попыткой заявить, что есть различие между существенным и несущественным, и оно необъятно-громадное. «Мне удается преодолеть недостатки и несовершенства жизни, — писал 2 декабря 1915 года Марк в письме к Марии, — лишь перенося смысл жизни моей в мир духовный — мир, независимый от смертного тела, то есть я должен спасти его через абстракцию. Когда я пишу о „духовном“, то на самом деле имею в виду не будущую жизнь — здесь ты понимаешь меня неверно… Но духовная жизнь означает для меня отделение существенного от несущественного».

Смысл того, чтобы стать духовным, стать geistig (пытается сказать Франц Марк, пытается донести до Марии, своей жены, пытается донести и до нас), — смысл того, чтобы вступить на план бытия, который есть geistig, — не в том, чтобы стремиться в иные миры, пялиться в небо и чаять жизни будущего века, а в том, чтобы сущностно жить здесь и сейчас. Несомненно, среди прочего Марк держит в уме евангельские фрагменты, где Иисус заявляет людям, что Царствие Небесное — не там, вдалеке, что Царствие Божие, Царствие Небесное — прямо здесь. Вот оно. Прямо здесь, внутри вас есть.

Что потребно для того, чтобы узнать Царствие Небесное, которое внутри вас? По крайней мере готовность отбросить прочь несущественное, готовность к тому, чтобы многое несущественное отвалилось, сгорело. «Я ежедневно, — говорит Марк Марии, своей жене, в том же письме от 2 декабря 1915 года, — выкидываю на свалку несущественного что-то еще». «Что в том прекрасного, — продолжает он, — так это что существенное не уменьшается и не сужается, а, напротив, делается сильнее и больше». Потому-то Марк и может испытывать к Великой войне — при всех ее ужасах — благодарность. Великая война — в своем роде кошмарный проводник очищения, она отфильтровывает все несущественное, выжигает все, что не есть geistig в смысле предельно существенного. «Невозможная ситуация, — пишет Марии Франц Марк, имея в виду переживаемые им на войне тяготы, отчаянное напряжение и экстремальные ситуации, — в которую поместила меня война, чрезвычайно прояснила все мое существо».

Существо Франца Марка прояснили две вещи. Сперва его существо прояснил удивительный annus mirabilis, который он пережил зимой с 1910 на 1911 год как художник, а затем, начиная с 1914-го, его существо уже во второй раз прояснили те экстремальные условия, в которых он проживал жизнь, пока наконец не простился с ней — те два года, пока был солдатом на Великой войне. Из-за этой его конкретной истории сейчас уже попросту невозможно отделить Франца Марка — художника от Франца Марка — солдата в Первую мировую, которого убило осколком в злосчастном и почти что неописуемом сражении при Вердене.

Для Франца Марка занятия живописью и пребывание на войне по сути сплелись воедино. Границы между тем и другим размылись. И то и другое было порождено одними и теми же силами, историей и причинами — причинами, понять которые на их глубочайшем уровне очень трудно, причинами, говорить о которых мы вынуждены словами вроде «судьба» и словами вроде Schicksal. Предназначение, подарившее Францу Марку в зиму с 1910 на 1911 год его annus mirabilis, виделось ему тем же предназначением, что ввергло его в Первую мировую и под Верденом привело к исполнению его личной судьбы — судьбы, которую Марк принял, кажется, добровольно, хотя не особенно к ней стремился и пред лицом превосходящих его сил и предназначений не считал свою гибель чем-то значительным.

Возвращаясь к картине, нарисованной Францем Марком в 1913-м (теперь она знаменита и называется «Судьба животных»), должно быть предельно ясно, что представшая нашему взору сцена — частично незримая. Ее подлинное содержание ложится непосильным бременем на описательные возможности нашего языка. Мы в некотором смысле смотрим на картину, которая не хочет, чтобы на нее смотрели, чтобы ее видели. Или, говоря иначе, мы смотрим на картину, которая хочет, чтобы ее видели, а не видели. То есть когда мы смотрим на «Судьбу животных», то должны хорошо понимать, что ви́дение бывает двоякого рода. Бывает видение, которое просто видение — обычное видение, если угодно, — и бывает видение, которое подлинное видение, — то видение, которое geistig.