Судьба животных. О лошадях, апокалипсисе и живописи как пророчестве

В общем, Франц Марк, как мы видим, был и сам в курсе, что его непризнание визуального в таком визуальном медиуме, как живопись, было глубоко связано с тем, как Христос исцелял человеческие тела с целью достучаться до их сердец — хотя понимают это и редко.

Короче говоря, Марк, видимо, испытывал едва ли не извращенное наслаждение, используя такой безусловно визуальный медиум, каким является живопись, — а в ней человек прямо смотрит глазами на изображенное на холсте, — чтобы вытолкнуть нас за пределы, по ту сторону зримого вообще. На обвинение в извращенчестве Франц Марк бы, пожалуй, ответил примерно так: «А какой у меня есть выбор?» В целом такой же ответ мог бы дать и Христос, случись кому-нибудь спросить у него, зачем он творил все эти так называемые чудеса, — ведь чудеса лишь отвлекали людей от того, что он хотел показать им в действительности. В тех, кто встречался ему на пути, Христос пытался вызвать geistig перемену — и чаще всего в балаган втягивались еще и зеваки. Но зачем тогда весь этот балаган вообще устраивать?

На сей резонный вопрос Иисус, почитаемый за Христа, не мог ответить иного, кроме: «У меня не было выбора — вот зачем». «Меня, — говорит Иисус, — окружают физические тела, живые человеческие существа. Я говорю с ними — слова мои влетают им в уши. Я прикасаюсь к ним — мои руки ложатся на их тела. Как иначе прикажете мне проникать в них? — мог бы поинтересоваться Иисус. — Да и что они, по сути, такое — эти живые существа, которые нас окружают? Разве не существа они из плоти и крови, у которых есть уши, глаза, языки и руки? Разве не существа они, которые вкушают пищу и говорят, справляют нужду, ложатся друг с другом и умирают?» С этим Д. Г. Лоуренс охотно бы согласился. В этом важнейшем духовном вопросе Д. Г. Лоуренс, Франц Марк и Христос Иисус были бы в полном между собой согласии.

Но нельзя полагать физическое самоценным, сказал бы Иисус, и здесь Д. Г. Лоуренс от этого гражданина с его идеей мог бы отмежеваться (и отмежевывался). А вот Франц Марк согласился бы (и соглашался). Марк продолжал внимать. В этом иисусовом ощущении Марк расслышал то самое, что сердце говорило ему про живопись и про то, что живопись может и обязана делать. Будучи чем-то физическим — мазками красок на плоской поверхности — живопись с ее очевидной материальностью и поверхностностью (хотя это странно и контринтуитивно) есть идеальный медиум для передачи духовных истин — она уводит нас по ту сторону видимого глазами в их слепоте и приводит к тому, что видит Geist, настроенный на незримое вместо зримого.

В чем смысл, мог бы спросить у нас Марк, — в чем вообще смысл глядеть на совершенное художественное исполнение, на все эти искусные ухищрения, на создание ловких иллюзий при помощи тех или иных художнических уловок с тенью, цветом и перспективой? Зачем глядеть на картинку, где на два измерения расписывается то, что видишь, если просто смотришь своими глазами? К чему это удвоение? Зачем рисовать мир как он выглядит — как он выглядит в точности — на двухмерной поверхности и потом смотреть на него в галерее или музее? «Удивительно», — говорим мы. Круто же — видеть на стене в рамке то самое, что можно увидеть, если просто выйти из галереи или музея и посмотреть вокруг. «Ага, — изрекаем мы, впечатлившись удвоением образов, которые уже где-то видели. — Ага, оно самое. Мир именно так и выглядит. Вот он».

«А что именно в этих картинах доставляет вам удовольствие?» — спросил бы Франц Марк. Нравится ли нам, так сказать, метафизическое подтверждение? Помогает ли удвоение мира, его воссоздание на двухмерном холсте, совладать с каким-то давним сомнением, которое нас может терзать: действительно ли мир — место стабильно-самотождественное, то есть место реальных и устойчивых метафизических данностей, как мы надеемся? Глядя на картину, где мир показан именно так, как его вроде бы видим мы, ощущаем ли мы свою правоту и бóльшую укорененность в этом мире? «Да, вот он», — говорим мы. Он тут как тут во второй раз — а это должно доказывать, что он был и в первый.

Такое вот холстовое миродвоение, сказал бы нам Франц Марк, — не просто малоосмысленное занятие; это еще и мера нашего скудоумия и нашей трусости. Желание подтвердить этот мир, бездумно воспроизводя его точный облик, — это желание закопать голову в песок, сказал бы нам Марк. Это желание спрятаться, и притом на самой поверхности — ибо мы боимся того, что могут явить глубины. Мы как бы хотим сказать, что различия между существенным и несущественным нет.