Свет с Востока

Я оглядел широкий пустынный двор. Над ним, давно нетрево-женная, звенела знойная тишина. Потрескавшиеся плиты дорожек, просторные площади и овальный бассейн заросли травой, высохшей и поникшей под долгим летним солнцем. Прямо передо мной стояли осыпавшиеся, с пустыми проемами стрельчатых окон, бывшие стены мечети. Я заглянул внутрь — то же запустение царило и там такие же серые камни, полускрытые дикой желтой растительностью. Белые и коричневые бабочки беззаботно порхали над лиловыми цветами ре­пейника. Ни одного звука не доносилось извне, нигде не было видно ни души. Мне вдруг стало не по себе из-за странного чувства отчуж­денности от живого мира, которое охватывало меня, чем дольше я стоял у руин и пытался представить краски, когда-то переливавшиеся в этом умершем здании, слова, давно отзвучавшие. Где люди, толпив­шиеся здесь, как сложились их судьбы? Когда в последний раз они покинули эти стены? Что было на этом месте прежде? Я стоял и думал; век минувший, давно пережитый и оцененный, глядел изо всех углов, постепенно вливаясь в меня, как вода.

Потом оцепенение прошло; в каждом из нас, какой бы силой во­ображения и степенью перевоплощения мы ни обладали, настоящее сильнее прошлого. Я встряхнул головой и медленно пошел вокруг

54

Книга первая У МОРЯ АРАБИСТИКИ

мечети. В дальнем углу двора показалось небольшое строение. «Что это? — подумалось мне. — Здесь кто-то живет? Здесь, в этой глуши?»

Нет, это не было обиталищем живых. Густая решетка в единст­венном окне была сплошь повязана разноцветными лоскутами мате­рии — знаками посещения чтимой могилы, принятыми у мусульман. Я понял, что это «пир» — усыпальница святого, предмет поклонения верующих. В Шемахе было несколько таких «пиров», обычно при ме­четях, но помимо этого один на склоне холма в верхней части города, где возвышался православный собор, другой — напротив, под двором бывшей летней резиденции бакинского нефтепромышленника Лалае-ва. Может быть, и здесь когда-то стояли мусульманские храмы?

Рядом с окном, прорезанным на уровне земли, несколько потре­скавшихся каменных ступенек сходили к узкой дощатой двери, на которой висел замок. Он был не заперт, а только навешен; я распахнул дверь и заглянул внутрь. Еще ряд ступеней вел вниз, в полутьму. Спус­тившись, я очутился в подвале; от каменных стен веяло холодом, по­толок тонул во мраке. Посреди помещения, освещенный трепетным светом лампы в боковой нише, стоял саркофаг под черной тканью. Две медные чашечки, испещренные ритуальными надписями, тускло мерцали у изголовья. Пол был чисто подметен, метла и кувшин с во­дой виднелись в одном из углов. Весь вид святилища говорил о посто­янном уходе за ним.

«Кто здесь погребен? — подумал я. — Надо спросить у Халила, а еще лучше у Али-дай...» Али Наджафов, седой охранник в местном отделении Госбанка, старожил, которого весь город уважительно звал Али-даи — дядя Али, знал меня чуть ли не с пеленок. В смутные годы армяно-азербайджанской вражды у него на глазах зарезали его роди­телей. Но он не был озлобленным или скорбным. Он был добрым, словно именно добром хотел он почитать память тех, кто дал ему жизнь. Мальчиком я засыпал его вопросами о Шемахе:

«Что было здесь? А там? А кто жил в этом доме? А что написано над струей этого фонтана на тихой боковой улице?» Морщинистое лицо становилось задумчивым, Али-даи вспоминал... «Конечно, он знает про этот "пир", — бежала во мне мысль, — надо у него спро­сить... Потом прийти еще раз и осмотреть все снова... А кто этот доб­рохот, поддерживающий здесь огонь, подметающий?.. Али-даи, если даже сам не знает, может меня с ним свести, и я узнаю еще одну исто­рию из летописей старого Ширвана. Летописей... которых уже, может быть, давно никто не пишет... А написанное, где оно, бог весть...»

Поэт при дворе ширваншахов

55

Я вздохнул и, еще раз обведя взглядом подвал, направился к вы­ходу. Уже у двери мои глаза вдруг заметили нишу в стене, противопо­ложной той, откуда светила лампа. Я напряг зрение: в нише что-то неясно белело.

Бумага.. Рукописи! Трепетное мерцание лампы осветило не­сколько верхних листов, с которых скатились кусочки упавшей на них штукатурки Вычурное письмо каллиграфа средней руки, лишенное той золотой меры, которая делает книги старых арабских писцов про­изведениями искусства Смотришь такую книгу, переписанную около тысячи лет назад, и не налюбуешься. Думаешь, как это он так смог, как у него не дрогнула рука, не сфальшивил глаз?.. А здесь был почерк без души, деланный, угодье тяжелого пера.

Но что же за буквами, о чем здесь речь? Я прочитал несколько первых строк и разочарованно положил листы на место: это был Ко­ран, одна из миллионов копий священного писания мусульман. Ко­нечно, и среди них могут попадаться интересные образцы, в основном с точки зрения палеографии, однако шанс мал; обычные сборники не имеют большого научного значения.