Свет с Востока

Унылый вид осыпавшихся каменных стен с пустыми проемами окон и дверей, бывших комнат, поросших буйной зеленью, одичалых деревьев и давно нехоженых улиц дополняется лесом намогильных памятников сразу за угадываемой городской чертой. Шемаха окружена поясом кладбищ — четыре мусульманских, армянское и русское. На горе за речкой, огибающей южные пригороды, четко высятся семь мавзолеев с низкими стрельчатыми входами; поодаль, к западу, оди­нокий квадрат дома без крыши; внутри стен чьи-то старые могилы; чахлые деревья устало склонили над ними пыльные ветви, в пустых оконных проемах здания пламенеет шафранное небо заката. Зайдешь на это кладбище — и сразу обступит тебя скорбная поросль стоящих и лежащих каменных плит, испещренных арабским письмом и изобра-

52

Книга первая: У МОРЯ АРАБИСТИКИ

жениями предметов, имевших отношение к занятию покойника. Дав­но распались под морем камня кости, давно истлели глаза и руки ис­кусных каменотесов, давно не читает кружев узорного письма никто, кроме утреннего ветра, полдневного солнца и ночных звезд. Под тяж­кой десницей времени незримо склоняются стоящие и врастают в землю лежащие плиты. Два царя властвуют здесь — время и тишина.

На другой горе, обрывающейся у юго-восточной дороги, тоже кладбище: узорные камни лежат в пещере и вверху, высоко над доро­гой, там, где густо пахнет пряными дикими цветами. Они то взбира­ются на кручу, белеющую скалистыми отломами, то спускаются глубо­ко в лог, к пастбищам на берегу горного ручья. И ближе, на городской стороне, опять кладбище, и на северной окраине, у входа в тесное уще­лье, по дну которого вьется звонкоголосая серебряная струя, тоже угрюмо теснятся, жмутся один к другому серые памятники с зарос­шими мхом буквами... А надо всем простерто безбрежное синее по­крывало покоя, словно сама вечность прилегла под этим мирным не­бом, чтобы напомнить о себе. Покой...

Однажды в знойный июльский полдень этого памятного 1936 го­да я не пошел бродить по кладбищам. Захотелось посмотреть мечети, знакомые мне до той поры по детским впечатлениям; я должен был увидеть их глазами начинающего арабиста, уже прослушавшего в уни­верситете курс истории халифата, курс истории мусульманского искус­ства и только что сдавшего самому Крачковскому курс Корана. Ряд коранических сур угнездился в моей памяти так прочно, что я их читал наизусть, чем поражал своего старого приятеля по шемахинской шко­ле азербайджанца Халила. «Когда окончишь университет, мы выберем тебя муллой», — говорил он мне, смеясь.

«Что же представляют собой ритуальные здания ислама на зрелый взгляд? — спрашивал я себя. — Действительно ли здесь в южной стене устроена ниша, указывающая направление в сторону Мекки? А как выглядят кафедра проповедника и зеленое знамя? А где бассейн для омовения? А какая лестница внутри минарета? А сколько ворот во двор?»

Мечетей в Шемахе я помнил три: Сары Топрак и Джума помеща­ются на главной улице старого города. Первая— у выхода на юго-западную дорогу, вторая — на юго-восточную. Третье здание стояло на одной из перпендикулярных улиц, поднимающихся в верхний го­род; двое боковых ворот вели из просторного двора в узкие пустын­ные переулки. Когда-то, еще школьниками, мы с Халилом долго ос­

Поэт при дворе ширваншахов

53

матривали первые две, и я решил, что сейчас мы опять пойдем туда как-нибудь вместе; ему, наверное, будет интересно при осмотре услы­шать рассказ человека, уже кое-что знающего по этой части из книг и лекций.

«Что это за мечеть? — подумал я, вступив во двор и осматрива­ясь. — Как она называется? Забыл я или совсем не знал?» Мне вспом­нилось, как в 1922 году, еще мальчиком, полный ужаса и любопытства, я наблюдал из верхнего города религиозную процессию шиитов, шед­шую где-то здесь, по этим старым каменистым улицам. Громадная толпа мерно колыхалась, полуголые люди били себя — одни кинжала­ми по голове, другие цепями по плечам. Стоны боли тонули в криках: «Шах Хусейн! Вах Хусейн! Шах Хусейн! Вах Хусейн!» Я еще не знал тогда, что Хусейн — внук основателя ислама Мухаммада, сраженный в битве при Кербела в 680 году. Шииты, одно из двух крупнейших на­правлений мусульманства, оплакивают его гибель в течение уже три­надцати столетий... Все больше крови обагряло пыльные камни, все большее исступление овладевало процессией. И потом... не сюда ли она повернула, не здесь ли запылали костры, на которых кипели котлы с мясом жертвенных баранов? Да, кажется... кажется...