Свет с Востока

Счастливая находка поставила фигуру старого арабского морехо­да в центре последующих изысканий Феррана. Он издал фотографии обеих найденных им рукописей, предполагая в будущем осуществить их перевод и комментирование. Он опубликовал ряд этюдов, в кото­рых попытался восстановить линии связи между забытой миром оке­анской навигацией арабов и другими явлениями культуры восточных народов. Он увлеченно — святая сверхувлеченность первооткрывате­ля! — говорил: «С тех пор как нам открылись арабские источники, турецкий морской свод адмирала XVI века Челеби, который так пре­возносила наука прошлого столетия, потерял всякое значение». Но он

1 Ма\ето произошло от арабского муаллим — «наставник» в значения «капитан дальнего плавания», Сапа или Сапааиа — тамильская форма санскритского ганика — «звездочет» Макто Сапа должно пониматься как нарицательное обозначение «мастер судовождения по звездам»

50

Книга первая: У МОРЯ АРАБИСТИКИ

не знал нашей рукописи... Лишь незадолго до смерти, получив ее сни­мок, угасающий ученый по достоинству оценил место ленинградских лоций в наследии Ахмада ибн Маджида и намеревался их издать. Но не успел, как и не пришлось ему полностью осуществить давно задуман­ное шеститомное издание памятников средневековой арабской нави­гации...

— Изрядно вы проштудировали сей предмет, — сказал Крачков-ский, когда я поделился с ним всем, что прочел и передумал. — Види­те, как интересны могут быть скучные с виду рукописи! Но помните: даже после того, что сделал Ферран, здесь еще непочатый край работы, ведь все эти морские вопросы представляют в арабистике неисследо­ванное море, и тут может не хватить целой жизни, чтобы сказать но­вое слово...

Скромный томик в красном кожаном переплете с застежками и тиснением, хранивший три лоции Ахмада ибн Маджида, за немногие дни успел так прочно войти в мою жизнь, что я уже не мог оторваться от его все еще темных для меня страниц. Работы Феррана помогли отождествить ряд неизвестных географических названий, труды по арабской астрономии постепенно позволяли увидеть за причудливыми названиями звезд известные нам светила, собственные раздумья роди­ли первые выводы о структуре содержания. Осенью 1937 года, вер­нувшись с каникул, я показал Игнатию Юлиановичу составленное мною предварительное описание рукописи лоций.

ПОЭТ ПРИ ДВОРЕ ШИРВАНШАХОВ

Свои предпоследние студенческие каникулы летом 1936 года я проводил в Шемахе, обители моего детства, колыбели моего увлечения Востоком. Провинциальная жизнь однообразна, особенно для юнца, приехавшего на лето с шумных и великолепных берегов Невы. Удру­чает отсутствие моря, пляжа, концертов, привычного круга друзей. Пытаешься поддержать свое ровное настроение велосипедными про­гулками, щедрыми ласками южного солнца, усиленным потреблением фруктов и, конечно, книгами, взятыми из местной библиотеки. И каждый день находишь время, чтобы ходить по городу и окрестно­стям.

Поэт при дворе ширваншахов

51

Ходить по Шемахе означает для меня, прежде всего, вспоминать. Первой из первых я вспоминаю свою школу. Вот улица, по которой пришел я к ней в красно-золотое октябрьское утро уже далекого года, в день, когда началось для меня ученье на всю жизнь. Вот окна моего первого класса, окна на уровне тротуара, за которыми и сейчас видны старые черные парты... Вот здесь, во дворе, мы на переменах бегали по фундаменту новой школы, строившейся для нас тогда, когда город еще ничего не строил, а ютился в немногих уцелевших в гражданскую войну домах прошлого века. В этом здании с просторными светлыми классами я получил выпускное свидетельство... Вот почта, а вот биб­лиотека, а тут жила наша семья... Здесь... Здесь... Как звезды, вспыхи­вают в памяти давно забытые слова и лица.

Вот базар. Минуя кричащие прилавки, заваленные пряной сне­дью, огибаю невысокие холмы ближнего пригорода, круто пересекаю асфальтовую ленту шоссе и выхожу к рубежам старой Шемахи. Узкие кривые улицы, мощенные булыжником, уходят вниз. Руины... Руи­ны... Руины... Когда-то здесь были дома и сады, фонтаны и бани, лавки купцов и мечети с высоко взметнувшимися минаретами. Земле­трясение в начале нашего века и гражданская война в конце второго десятилетия превратили город в почти сплошную груду развалин. Но жизнь восторжествовала, творящие руки мира понемногу возводили на старой земле новые кварталы. Я помню пестрые многоголосые пят­ничные базары, как река, растекавшиеся по главной улице древнего города, которая длинной прямой нитью соединяла дорогу на юго-восток с дорогой на юго-запад... Потом жители переселились наверх, ближе к горам, где землетрясения не так опасны, и нижний город вновь пришел в запустение.