Светлана Аллилуева – Пастернаку. «Я перешагнула мой Рубикон»

После развода она переехала из правительственного дома в Кремль, лишившись выстраданной свободы. Это было вынужденное бегство. Она понимала, что с Гришей в этой ситуации ей лучше не видеться, а чтобы не отвечать на нескромные вопросы общих друзей о причине развода, с ними придётся расстаться. Укрыться можно лишь за кремлёвскими стенами. В Кремле она жила изолированно, университет и консерватория (изредка театры) стали единственными местами вне Зазеркалья, где она продолжала бывать. Знакомых осталось немного – сугубо по студенческой группе, обзавестись новыми и расширить круг общения она не могла, её опасались и никуда не приглашали, даже на студенческие вечеринки.

Дефицит общения обычно скрашивают повседневные заботы о ребёнке, но первое после развода лето её сын провёл на даче в Зубалове с няней (отцу запрещалась с ним видеться). Светлана писала, что иногда она неделями не видела сына. Впрочем, никто не заставлял её улетать к брату в Германию. Отец был доволен, что без эксцессов она разошлась с мужем, смягчился и впервые после длительного конфликта пригласил в Сочи. В августе они три недели пробыли вместе на берегу моря. Сын её не связывал, он оставался в Зубалове. Отец и дочь пытались восстановить довоенные отношения. Светлане возвращение в прошлое далось нелегко – она не могла приспособиться к его перевёрнутому режиму: завтрак в три часа дня, обед – в десять вечера и полуночные посиделки с членами Политбюро, которых, чтобы ему не было скучно, он тащил за собой на юг.

Всё та же довоенная компания собиралась за обеденным столом на правительственной даче: Берия, Микоян, Жданов… слегка постаревшая, казалось застывшая за столом и никогда его не покидавшая. Они рассказывали одни и те же истории, которые она слышала неоднократно, повторяли набившие оскомину анекдоты, она изнемогала от скуки, от необходимости притворяться, что ей интересно их общество. Выдержав мало-мальские приличия, она старалась поскорей уйти спать.

А когда она оставалась наедине с отцом, ей трудно было найти тему разговора, общую для обоих. Она давно усвоила: спорить с ним бесполезно, как и обсуждать темы, её волнующие. Он жил в мире догм, им же и созданных, которые нельзя подвергать сомнениям, и единолично утверждал вердикты: кибернетика – лженаука, генетика – продажная девка империализма. Вавилова – расстрелять, Лысенко – возвысить. Ахматова и Зощенко – чужды советской литературе, зато Пётр Павленко, лауреат четырёх Сталинских премий первой степени (1941, 1947, 1948, 1950) – образец литератора, пишущего в духе социалистического реализма. Разве она могла объяснить отцу, что книга его любимца, написанная перед войной, в которой речь Сталина в Большом театре на съезде партии останавливает японское наступление, – бред, к литературе никакого отношения не имеющий:

«Заговорил Сталин. Слова его вошли в пограничный бой, мешаясь с огнём и грохотом снарядов, будя ещё не проснувшиеся колхозы на севере и заставляя плакать от радости мужества дехкан в оазисах на Аму-Дарье <…> Голос Сталина был в самом пекле боя. Сталин говорил с бойцами в подземных казематах и с лётчиками в вышине. Раненые на перевязочных пунктах приходили в сознание под негромкий и душевный голос этот <…>»[55]

Она давно поняла, если он что-то для себя решил, то переубедить его невозможно, и в разговорах избегала «опасных» тем, которые ни к чему не приведут и лишь рассердят его. Единственным совместным развлечением были прогулки. Она вдруг почувствовала, как он постарел, ей казалось, что он от всего устал и хочет тишины и покоя. Она читала ему вслух газеты, журналы – совсем как старику, – и ему нравилась её забота. А вечером всё как будто застыло, околдованное волшебником. Ничто не изменилось за десять лет – на даче крутили старые довоенные ленты, всё ту же «Волгу-Волгу» и фильмы Чаплина.

Возвращение в Москву по причине возобновления занятий в университете стало для Светланы облегчением – мир, в котором жил отец, был для неё душной комнатой, в которой долго она не могла находиться. Но и родительская квартира, где прошло её детство и куда она вернулась после развода, уже не казалась уютной. Из близких людей в ней остались лишь сын и няня, по-прежнему ухаживавшая за ней как за малым ребёнком и, когда Света занималась, заботливо подставлявшей ей тарелку с чищеными яблоками. Условия её проживания изменились, в квартире появился комендант, капитан госбезопасности Иван Бородачёв. Он вёл строгий учёт, когда она брала книги из домашней библиотеки, которую собирала её мама, и для чтения уносила в свою комнату: когда книга взята и когда возвращена.