Светлана Аллилуева – Пастернаку. «Я перешагнула мой Рубикон»

Никем из мемуаристов он не упоминается, как будто этого человека даже в природе не существовало и как будто он действительно был вымышленным лицом. Но в таком случае всё равно должны быть какие-то документы, раскрывающие, кто маскировался под этой фамилией и что в действительности с ним связано – «мингрельское дело» или нечто более значительное, имеющее отношение к покрытым мраком тайнам Кремля. Фамилия Надирашвили, как следует из воспоминаний Аллилуевой, была известна Сталину, Берии, Хрущёву, Ворошилову, Шкирятову… и эта тайна ждёт своего раскрытия.

Жизнь четвёртая

Светлана Сталина после смерти отца

Нина Гегечкори, жена Лаврентия Берии, приехавшая к Светлане 2 марта, чтобы её утешить, застала Светлану внешне «совершенно спокойной» (воспоминания Серго Берии). Рыданий в подушку не было. Но публичное выражение чувств зачастую обманчиво и не всегда отражает душевное состояние. «Я ничего не ела все те дни, я не могла плакать, меня сдавило каменное спокойствие и каменная печаль», – так описывала Светлана своё состояние.

Двадцать семь лет она прожила под тенью отца. Даже когда месяцами они не виделись и не разговаривали, отцовский контроль не ослабевал – «опекуны» продолжали за ней наблюдение – она жила в жёстко установленных рамках, не имея права самостоятельно заводить друзей и выбирать жизненный путь. Смерть отца означала освобождение от гнёта, от его морального прессинга, начинается новая жизнь, в которой ни один соглядатай не будет стоять со свечой в её спальне.

Её душа разрывалась на части во время многочасового прощания в Колонном зале, во время которого, попав под влияние миллионной толпы, чувствуя ЕГО величие и искреннюю всенародную скорбь, она казнила себя, вспоминая размолвки последних лет и любовь, которой он щедро делился с ней в детские годы. Повзрослев, такую же бескорыстную любовь она не получила ни от одного из окружавших её мужчин.

«Как странно, в эти дни болезни, в те часы, когда передо мною лежало уже лишь тело, а душа отлетела от него, в последние дни прощания в Колонном зале, – я любила отца сильнее и нежнее, чем за всю свою жизнь. Он был очень далёк от меня, от нас, детей, от всех своих ближних…

<…> Такого сильного наплыва чувств, столь противоречивых и столь сильных, я не испытывала ни раньше, ни после. Когда в Колонном зале я стояла почти все дни (я буквально стояла, потому что, сколько меня ни заставляли сесть и ни подсовывали мне стул, я не могла сидеть, я могла только стоять…), окаменевшая, без слов, я понимала, что наступило некое освобождение. Я ещё не знала и не осознавала – какое, в чём оно выразится, но я понимала, что это – освобождение для всех и для меня тоже от какого-то гнёта, давившего все души, сердца и умы единой, общей глыбой. Меня всю раздирало от печали. Я чувствовала, что я – никуда не годная дочь, что я никогда не была хорошей дочерью, что я жила в доме как чужой человек, что я ничем не помогала этой одинокой душе, этому старому, больному, всеми отринутому и одинокому на своём Олимпе человеку, который всё-таки мой отец, который любил меня, как умел и как мог, и которому я обязана не одним лишь злом, но и добром…

<…> Все знали и меня, и то, что я была плохой дочерью, и то, что отец мой был плохим отцом, и то, что отец всё-таки любил меня, а я любила его»[67].

* * *

Новая жизнь Светланы (точнее, подготовка к новой жизни) началась в 1952 году с расторжения брака со Ждановым и переезда из Кремля в городскую квартиру. Привыкшая к прислуге, забегавшей ей все дороги, она постепенно осваивала премудрости введения домашнего хозяйства. Теперь эта новая жизнь стартовала…

В 27-летнем возрасте Светлана начала учиться навыкам ведения домашнего хозяйства: как зажигать газовую плиту, пришивать пуговицы, стирать, гладить, оплачивать коммунальные услуги – газ, свет, квартиру. До 27-летнего возраста она жила на государственных квартирах и дачах и её не допускали к плебейским наукам, но, отказавшись от прежней жизни и выпросив у отца подарок – просторную пятикомнатную квартиру, – ей пришлось учиться заваривать чай и готовить завтраки. Обеды она покупала в столовой – эта премудрость оказалась для неё недоступной.

К слову сказать, другая столбовая дворянка, Екатерина Тимошенко, дочь маршала Тимошенко и вторая жена Василия Сталина, этим наукам также обучена не была. Александр Бурдонский вспоминал: «У нас появилась мачеха Екатерина Семёновна… женщина властная и жестокая. Мы, чужие дети, её, видимо, раздражали… Нам не хватало не только тепла, но и элементарной заботы. Кормить забывали по три-четыре дня, одних запирали в комнате. Помню такой эпизод. Жили зимой на даче. Ночь, темень. Мы с сестрой тихонько спускаемся со второго этажа, идём во двор в погреб за сырой картошкой и морковкой»[68].