Светлана Аллилуева. Пять жизней

«8 сентября 1941 года т. Василий в 15.00 прилетел с завода № 301 с механиком т. Тарановым и приказал подготовить самолёт через 30 минут, в 18.00 подъезжает на автомашине с двумя девушками, авиатехник т. Ефимов запускает мотор и выруливает на старт. Даёт приказание т. Таранову сесть в автомашину и привезти девушек на старт, чтобы видеть, как он будет летать. Во время полёта он делал резкие виражи и проходил на большой скорости бреющим полётом, делая затем горки. После полёта самолёт поставил в ангар и уехал. В ночь с 8 на 9 сентября 1941 года, во время воздушной тревоги, т. Василий приехал на аэродром, вместе с ним приехала молодая девушка, он въехал на своей автомашине в ангар. Приказал автомеханику т. Таранову запустить мотор и стал требовать, чтобы его выпустили в воздух. Время было 0.15, причём он был в нетрезвом состоянии. Когда его убедили, что вылет невозможен, он согласился и сказал: «Я пойду лягу спать, а когда будут бомбить, то вы меня разбудите».

Ему отвели кабинет полковника Грачёва, и он вместе с девушкой остался там до утра».[41]

Генерал Власик, ответственный за личную безопасность сына Сталина, осознал, что самовольство и пьяное ухарство могут довести до беды, и способствовал его переводу в тыл, лётчиком-инспектором при главном штабе ВВС.

…А Светлане надо было учиться. Школа, которую до войны она посещала, была частично разрушена. Начинать занятия в ней нельзя было. Бомбардировки усилились. В связи с угрозой сдачи Москвы готовилась эвакуация правительственных учреждений в Куйбышев. Туда и перевезли семью Сталина с многочисленной прислугой: поварами, подавальщицами и охраной. В Куйбышеве организовали школу для детей советской элиты, но Светлана не находила себе там места, она нервничала и рвалась в Москву. Девятнадцатого сентября она написала отцу:

Милый мой папочка, дорогая моя радость, здравствуй, как ты живёшь, дорогая моя секретаришка? Я тут устроилась хорошо. Ах, папуля, как хочется хотя бы на один день в Москву! Папа, что же немцы опять лезут и лезут? Когда им, наконец, дадут, как следует, по шее? Нельзя же, в конце концов, сдавать им все промышленные города… Дорогой папочка, как же я хочу тебя видеть. Жду твоего разрешения на вылет в Москву хотя бы на два дня.

Письма дочери оставались безответными. Ему было не до неё: фронт приближался к Москве. Она пыталась переговорить с ним по телефону, но когда их соединяли, Сталин нервно говорил, что ему некогда, и сердился, когда дочь продолжала задавать детские вопросы, отвлекая его от дел. Но не она одна спрашивала, вся страна недоумевала: что же это происходит? Ведь как искренне пели, ни на йоту не сомневаясь, в правдивости слов: «Если завтра война — всколыхнётся страна / От Кронштадта до Владивостока. / Всколыхнётся страна, велика и сильна, / И врага разобьём мы жестоко». Ведь так верило её поколение, что: «Гремя огнём, сверкая блеском стали, / Пойдут машины в яростный поход, / Когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин / И первый маршал в бой нас поведёт!».

А немецкие войска безостановочно продвигались к столице.

Тринадцатого октября пала Калуга; 15 октября Государственный Комитет Обороны принял решение об эвакуации Москвы; 16 октября началась эвакуация военных академий, наркоматов и иностранных посольств. Специальные подразделения приступили к минированию заводов. В тот же день немецкие мотоциклисты были замечены на окраине Химок, всего в восьми километрах от окраин Москвы. Город охватила паника. Восемнадцатого октября были взяты Можайск и Малоярославец. ГКО ввёл в Москве и в прилегающих к столице районах осадное положение.

И всё-таки, несмотря на то, что Москва была на осадном положении, Светлана добилась отцовского разрешения на кратковременный приезд. В Куйбышеве она чувствовала себя одинокой, очень скучала и хотела немного побыть возле отца, ощутить ту любовь, которой он щедро делился с ней ещё несколько лет назад.

В Москву она приехала 28 октября, в день жестокой бомбардировки столицы, когда фашистские бомбы попали в Большой театр, в университет на Моховой и в здание ЦК на Старой площади. Кабинет отца располагался в бомбоубежище. Когда она туда спустилась, он её не заметил. Повсюду висели карты. Сталину докладывали обстановку на фронтах (немецкие войска прорывались к Туле), и он давал указания, а когда, наконец, обратил внимания на дочь, тихо сидевшую в углу, то механически задал вопрос, не придавая ему никакого значения:

— Ну, как ты там, подружилась с кем-нибудь из куйбышевцев?

— Нет, — ответила Светлана. — Там организовали специальную школу из эвакуированных детей, их много очень.

— Как? Специальную школу? — взорвался Сталин. — Ах вы! — он поперхнулся, подавив слова, обычно вырывающиеся у него в приступе ярости, — ах вы, каста проклятая! Ишь, правительство, москвичи приехали, школу им отдельную подавай! Власик — подлец, это его всё рук дело!

Он был в гневе, но неотложные дела, более важные, отвлекли его, и он забыл и о Куйбышеве, и о дочери…