Светлана Аллилуева. Пять жизней

Переговоры проходили хоть и дружелюбно, но нервно, и в какие-то моменты, особенно на второй день, сопровождались резкими взаимными выпадами. Черчилль заявил, что союзники не готовы открыть в Европе Второй фронт ранее 1943 года, зато обещал в ближайшее время приступить к сокрушительным бомбардировкам промышленных центров Германии и начать наступление в Северной Африке. Сталин же, когда под Сталинградом решался исход войны, не желал выслушивать его аргументы и требовал высадки войск союзников во Франции.

Их встреча завершилась полным провалом. Черчилль был рассержен и готов был немедленно покинуть Москву, однако британский посол в Москве Арчибальд Керр уговорил его провести ещё одну встречу со Сталиным.

Сталин, понимая, что резкий тон, выбранный им в первый день, может привести к провалу переговоров и к прекращению (или сокращению) военных поставок, решил изменить тон встречи и на заключительный день визита приготовил сюрприз.

…Пятнадцатого августа Александра Накашидзе позвонила в Зубалово и сказала Свете, что отец велел ей быть сегодня в кремлёвской квартире, поскольку вечером он будет обедать с Черчиллем. Светлана хорошо владела английским языком и по дороге в Москву размышляла, нужно ли ей проявить вежливость и сказать несколько слов по-английски, или лучше тихо помалкивать. Ни к какому решению она не пришла, хотя с детских лет по опыту обедов с членами Политбюро знала: говорить нужно только тогда, когда тебя спрашивают. В остальное время надо сидеть и помалкивать.

Бережков, переводчик Сталина, со ссылкой на мемуары Черчилля, так описывает этот ужин.[44]

Завершающая беседа в Кремле проходила в дружественной атмосфере. Стороны обменялись шутками, сгладив вчерашний конфликт. Ближе к полуночи, когда все вопросы уже были обговорены и пора было пожать друг другу руки и попрощаться (утром Черчилль отправлялся на аэродром), Сталин неожиданно предложил гостю:

— Почему бы нам не зайти в мою кремлёвскую квартиру и не выпить по рюмочке?

— Я никогда не отказываюсь от подобных предложений, — оживился Черчилль, которому принадлежит изречение, сказанное, правда, в старости: «В молодости я взял себе за правило не пить ни капли спиртного до обеда. Теперь, когда я уже не молод, я держусь правила не пить ни капли спиртного до завтрака».

Они тут же отправились по переходам Кремля в кремлёвскую квартиру Сталина, где всё уже было готово к приёму гостей.

Светлана вспоминала в своих мемуарах, что отец в этот вечер был чрезвычайно радушен, в гостеприимном и любезном расположении духа, которое всех всегда очаровывало.

Создавая доверительную атмосферу — до этого ни один иностранный политический деятель не удостаивался такого внимания и не приглашался в квартиру Сталина, — он представил Светлану гостю: «Это моя дочь! — и, ласково потрепав её по голове, добавил: — Рыжая!». Это был потрясающий ход, сразу позволивший создать непринуждённую обстановку.

Черчилль вежливо заулыбался, сказал, что он в молодости тоже был рыжим, а теперь — он ткнул сигарой себе в голову, намекая на седину… Затем он сообщил, обращаясь к Светлане, что его дочь служит в королевских военно-воздушных силах.

Так в непринуждённой обстановке началась дипломатия дочерей. Они сели за стол. Хоть у Светланы не было практики общения с носителями английского языка, она понимала почти всё, сказанное Черчиллем, ещё до того, как Павлов переводил его слова Сталину. Разговор с взаимных любезностей перешёл на военные поставки, пушки и самолёты.

Она свою роль выполнила, помогла отцу создать доверительную атмосферу семейного ужина. Больше от неё ничего не требовалось. Через пять минут отец нежно её поцеловал и сказал, что она может идти заниматься своими делами. Он отослал её спать, посчитав, что она успешно выполнила дипломатическую миссию и «растопила» холодное сердце несговорчивого премьера.

Когда она ушла, начался бенефис Молотова, взявшего на себя функции тамады. На столе появились новые блюда и напитки — Черчилль понял: «английским завтраком» дело не закончится и махнул рукой — гулять так гулять…

В эту ночь Сталин нашёл подход к Черчиллю. Через год в Тегеране он угостил Черчилля самым крепким коньяком в мире, армянским, пятидесятиградусным «Двин», приведшим его в восторг. Как бы ни складывались затем советско-британские отношения (с ноября 1945-го бывшие союзники противостояли друг другу в Иранском Азербайджане, Греции и в Палестине), но дважды в месяц секретарь советского посольства доставлял в лондонскую резиденцию Черчилля два ящика «Двина» (12 бутылок). Эта традиция продолжилось даже после фултонской речи Черчилля, ставшей, как считают некоторые историки, началом холодной войны.

Немного отвлечёмся, раз заговорили о коньяке — будучи его ценителем, Черчилль сложил коньяку гимн, который нельзя не пропеть: «С хорошим коньяком нужно обращаться, как с дамой. Не набрасываться, помедлить… Согреть в своих ладонях. И лишь затем пригубить»…

Ах, как я его понимаю! Читатель простит меня, если после исполнения гимна, пропетого Черчиллем, я отвлекусь на рюмочку Courvoisier?