Светлана Аллилуева. Пять жизней

Светлана в то время жила в гражданском браке с Браджешем Сингхом, членом ЦК КП Индии, — несмотря на его политическую благонадёжность, советское правительство не давало согласия на брак, опасаясь, что она легально выедет за границу. Через четыре года Светлана писала в книге «Только один год»: «Когда я рассказывала ему о собраниях, проходивших у нас в Институте мировой литературы, где до суда присутствующие обязаны были осудить, приговорить своего бывшего сотрудника Андрея Синявского, ещё не признавшего своей вины, где, по указу партийного начальства, фактически предрешался исход судебного дела, — Сингх только разводил руками и печально качал головой».

Героями не рождаются — у обычных людей в минуту опасности срабатывает инстинкт самосохранения и они не бросаются грудью на амбразуру, а по мере возможности идут на Опиумные компромиссы. Когда на заседании партийного бюро ИМ ЛИ от каждого члена бюро потребовали осудить бывших сослуживцев, Светлана, надеясь, что дело закончится условным приговором, сделала вынужденное заявление: «События с Синявским все восприняли трагически. Он нам наплевал в лицо… Это удивительно, чтобы человек был столь отвратительным двурушником. Я тоже не читала его произведений, но знаю со слов тех, кто читал».[89]

Преднамеренно — Светлана была умной женщиной — на партбюро прозвучало издевательство над здравым смыслом: «я осуждаю то, чего в глаза не видела». Но не помогла и эта подачка властям. А ведь думала, что, как с Пастернаком, всё обойдётся. Его за публикацию на Западе «Доктора Живаго» клеймили на партийных собраниях и в центральной печати, (вставили отказаться от Нобелевской премии и исключили из Союза писателей, но не арестовали, и после — «даже киевские «письмэнники» на поминки его поспели! Как гордимся, мы, современники, что он умер в своей постели».[90] Символично, что крышку гроба на похоронах Пастернака несли Синявский и Даниэль…

Пастернак покаялся (его никто за это не осуждает, как и не осуждает за малодушие, проявленное в разговоре со Сталиным, когда от его ответа, возможно, зависела судьба Мандельштама) — но Синявский и Даниэль отказались пойти на сделку с властями и признать себя виновными в обмен на условный срок.

После жестокого приговора КГБ решил закрутить гайки, дабы никому более не было повадно последовать их примеру. В Институте мировой литературы началась травля сотрудников, отказавшихся подписать официальное письмо в «Литературную газету», одобрявшее приговор суда. Аспиранта, публично выразившего благодарность Синявскому за помощь в работе, отчислили из Института и исключили из партии. Началась кампания против литераторов, осмелившихся если не протестовать, то уклониться от одобрения приговора и выразивших в какой-либо форме симпатию к осуждённым.

Для их публичного осуждения в ИМЛИ было созвано открытое партийное собрание института, которое означало для беспартийных: явка строго обязательна. Светлана решилась — героями становятся тогда, когда отступать некуда. Это было её второе и последнее выступление на открытом партийном собрании (первое, напомню, было в 1954 году в защиту повести Эренбурга «Оттепель»). Чтобы не пересказывать Аллилуеву, привожу отрывок из книги «Только один год»:

«Я выступила на партийном собрании и сказала, что постыдно так третировать работников Института; что суд был ошибкой; что с писателями надо разговаривать профессионально в своей среде, а нам даже не дают прочесть написанные ими книги; что мы не имеем права бросать политические обвинения своим коллегам безо всяких оснований; и что каждый волен подписывать или не подписывать любое заявление.

Собрание проходило бурно и продолжалось два дня. Меня многие поддержали, но директор Института профессор И. И. Анисимов обвинил всех нас в «политической незрелости». В литературных кругах «политически зрелый» Иван Иванович Анисимов был давно известен под прозвищем «Ванька-Каин» за то, что ещё в 1937 году предавал своих собратьев по перу…

Каким зловещим возвратом к прошлому был этот закрытый суд и все обстоятельства вокруг него! Я не могла больше оставаться в Институте, и летом 1966 года окончательно ушла из его партийной организации, к радости дирекции».

* * *

Я вынужден нарушить табу, которое сам на себя наложил, — ни при каких обстоятельствах не описывать секс и не употреблять ненормативную лексику. Даже в книге-антиутопии Nontraditional Love («Нетрадиционная любовь»), изданной на английском языке в США (на русском языке в виде рассказа публиковалась лишь первая глава), нет ни одной постельной сцены. В этой книге-детективе — действие происходит в XXIII веке, в гомосексуальном мире, в котором разнополые браки запрещены, — рассказывается о любви мужчины и женщины, вынужденных маскироваться под гомо и лесби. Но каким бы скользким ни был сюжет, я не покушаюсь на лавры Лимонова и Сорокина, — всегда можно выкрутиться из любого щекотливого положения и остаться в рамках приличий, не прибегая к ненормативной лексике.