Святая мгла (Последние дни ГУЛАГа)

Дверь неожиданно открывается, из квартиры вырывается черный дым, а в дыму показывается симпатичный низкорослый гражданин в военной форме, с усами, в очках и с доброй улыбкой. «Я вас из окна увидел, дорогие гости. У меня дома несколько лишних бумажек было, пока я сжег их, прошло немного времени, и я заставил вас ждать. Искренне сожалею. Ну а теперь, прошу вас, пожалуйста, люди добрые, обыскивайте сколько угодно!» – главный следователь обратил особое внимание на это неестественное булгаковское «люди добрые», слух его остро реагировал на антисоветские идиомы – не к добру.

Люди вошли и тщательно обыскали квартиру. Ничего не обнаружив, на всякий случай прихватили с собой несколько изданных в хрущевскую эпоху книг и ушли, хотя на прощанье главный следователь сказал:

– Мы еще вернемся, майор. Уверяю вас, устроенное вами этим утром цирковое представление ничего не изменит. Мне очень жаль, но ваша судьба уже решена.

Главный следователь сдержал свое слово: 11 июля 1969 года майора воздушных сил советской армии Генриха Ованесовича Алтуняна, родившегося в городе Тбилиси в 1933 году, проживающего в г. Харькове, на улице Космонавтов, члена КПСС до 1968 года, задержала советская госбезопасность. 26 ноября того же года харьковский областной суд приговорил его к трем годам заключения. Это была его первая судимость.

Наказание Алтунян отбывал в Краснодарском крае. Будучи честным человеком, он не скрывал, что в тот период был все еще коммунистом, ленинистом. На первом суде он утверждал, что настоящим ленинцем был именно он, а не следователи-чекисты. В тюрьме он прочел всего Ленина, вернее, все книги, что были в тамошних библиотеках. Если, случалось, в собрании сочинений Владимира Ильича недоставало какого-либо тома, он поднимал целый скандал, заставляя начальство пополнить библиотеку. Интересно то, что с Ленина он переключился на Маркса, и именно тогда зародилось у него первое сомнение – его вера дала постепенно усугубляющуюся трещину, и, отбыв срок первого наказания, из тюрьмы Алтунян вышел законченным антисоветчиком.

От коммунистической партии и советской власти не ускользнула метаморфоза Алтуняна. Не забыли ему и того, что он входил в инициативную группу защиты прав человека и что отправку в ссылку Сахарова встретил протестом, – так что во второй раз его приговорили уже по максимуму 70-й статьи, к так называемым «семь плюс пять», то есть к семи годам в колонии строгого режима и к пяти годам ссылки.

Генрих, для друзей Генчик, – Генрих Ованесович Алтунян был самым добрым человеком из тех, кого мне довелось встретить в жизни. В наш политический лагерь он попал из чистопольской тюрьмы. Большинство собственно политической части состава Барашевской зоны заочно знало его как личность, связанную с академиком Андреем Сахаровым и генералом Петром Григоренко и как одного из легендарных героев диссидентского движения. Первоначально наказание он отбывал в Перми, но он и там «провинился», и ему ужесточили наказание – из восьмого круга ада перевели в девятый, то есть в тюрьму, называемую на языке заключенных «крытой».

Когда его ввели в зону, мы – несколько человек – стояли у «курилки» и дымили махоркой. При виде чужого заключенного автоматически включилась политлагерная интеллектуальная игра под названием «Угадай, кто я, где и сколько времени сидел».

– Шесть месяцев в следственном изоляторе, – высказал свое соображение настоящий эксперт Боря Манилович, имевший большой опыт сидения в следственных изоляторах петербургских «Крестов» и московского Лефортово.

– Мало, – засомневался не менее опытный заключенный Миша Поляков, который почти столько же провел в «Крестах» за то, что был в бегах год и восемь месяцев.

– Самое меньшее девять месяцев, взгляните на цвет его лица и присмотритесь к походке.

– Да, но ведь нынче никого на девять месяцев в следственный изолятор не сажают! – удивился я (в предшествующую перестройке эпоху, по имени генерального секретаря КПСС именуемую «эпохой Черненко», прибывающие заключенные сообщали, что процесс следствия сократился максимально и доведен до трех месяцев).

– Такую походку Якобсон сравнивал с походкой горца в низине, когда поэт говорит о прозе, – начал всезнающий Вадим Янков и заставил сведущих людей задуматься о докторе Живаго: может, врач?

– Никакой не врач, он явно профессиональный военный, – твердо заявил Жора Хомизури. – Как минимум капитан либо майор.

– Выправка и походка действительно военные, – согласился я, вспомнив майора Куценко из нашей зоны, который, словно исполнитель танца «Картули», всегда ходил с прямой спиной.

– Может, он грузин? – предположил сведущий в национальном вопросе Поляков. – Какой-то он сдержанный.

– Больше на армянина похож, – усомнился я.

– Не думаю, – заявил Рафик Папаян, – низковат.

– Если меня не обманывает зрение, он не ниже Шарля Азнавура, – произнес Манилович, никогда не упускавший возможности сострить.