Святая мгла (Последние дни ГУЛАГа)

Разобраться в лабиринтах запретов и дозволений Советского Союза было непростым делом. Например, в политической зоне были запрещены пишущая ручка красного цвета, авторучка с чернилами любого цвета, зубная паста (только зубной порошок, который члены наших семей доставали, сбиваясь с ног), дезодорант, одеколон, перчатки и многое другое. Из игр вето налагалось на игральные карты и футбол, однако разрешались волейбол, настольный теннис, шашки, шахматы и нарды. Однако чекисты не запретили игральные кости – в общем, говоря словами всезнающего Вадима Анатольевича Янкова, «генератор случайных чисел»! Я по сей день не могу до конца понять чекистской логики.

Миша Поляков и Гелий Донской играли в нарды. Было что-то необычное в этом процессе. Прежде всего то, что при разыгрывании костей слышались не традиционные «ду беш, шаши беш и се бай ду», а «пять и пять, шесть и пять, три и два». «Пять и четыре», – говорил Гелий и пересчитывал панджи чари, то есть беш четыре; «Два и один», – говорил Миша и выполнял «ду яке». Второй странностью было то, что игроки бесшумно передвигали шашки и естественного для нард стука слышно не было. А третьей и главной особенностью являлся тот факт, что все это не сопровождалось эмоциями, не было вызова судьбе, называния игральных костей «собачьей костью», издевательства над сокровенным выбором противника, публичного выражения сомнения в его интеллектуальных возможностях и, что главное, столь естественного для русской разговорной речи мата. Питерские друзья быстро разобрались в ситуации после того, как узрели «песнь нард» во время моей с Джони Лашкарашвили игры. Мы сражались в «короткие» нарды, я старался подражать своим идеалам – моему отцу, моему тестю и моей теще, – и состоялось подлинное состязание: «Ду-яке, пошла твоя собачья костью на… ду-се!» – «Дортико Сосвальдо Освальдо Пинджо Верийский, се-яке! Он сказал, что парикмахер, тот ответил, что он банщик, говорил я, это вам шаши ду и вам тряпку в ж…у! Это вам се бай ду и это вам г…о в тарелку!» – вопил Джони. Наконец, Миша и Гелий заставили нарды петь: «Шесть и пять ё… твою мать, три-четыре х… в квартире» – и тому подобное. Что главное, теперь они с такой силой стучали костяшками, что явно превосходили грузин и, несомненно, обошли и персидских царей, и арабских халифов. Довольный своими же избыточными эмоциями Михаил Поляков заявил нам, грузинам:

– Сразу видно, ребята, что вы по культурному обмену.

Под конец комбинации игральных костей русские называли по-персидски: ду шеш, ду бара, яган и так далее. Рафаэл Папаян не признавал «короткие» нарды, будучи мастером «длинных», но он зря призывал к такой игре питерцев – они своих пристрастий не изменили.

Михаил Поляков руководил техническим отделом петербургской библиотеки имени Салтыкова-Щедрина и в течение многих лет на принадлежавших этому отделу копировальных машинах занимался размножением антисоветской литературы. Он себе установил норму в пятьсот страниц в день и со стахановским рвением из года в год ее перевыполнял. В ту пору, когда одной такой листовки было достаточно, чтобы с обвинением в антисоветской агитации и пропаганде попасть в тюрьму, он создал копии приблизительно двух тысяч книг, распространив это море литературы по всему Советскому Союзу. В конечном счете Комитет государственной безопасности обнаружил всего лишь шесть книг. Для сравнения скажу, что первый номер органа нашей Республиканской партии «Самрекло» («Колокольня») мы с моей супругой явили обществу всего лишь в 13 экземплярах.

Год и девять месяцев скрывался Поляков от знаменитой в мире советской безопасности, занимающей первое место по числу сотрудников, тайных и явных агентов на душу населения, способной дать огромную фору любой организации политического преследования. Из двадцати одного месяца, что его искали, 11 он был во всесоюзном розыске – такими данными не может похвастаться ни один другой советский политический заключенный, между тем Миша никогда этим не хвастался, и я годами с трудом выведывал у него таковые сведения по частям. За то время, пока Мишу тщетно искали, он обошел весь Советский Союз, побывал в том числе и в Грузии, в Тбилиси, и, перемещаясь на Запад, добрался почти до Батуми – до Самтредиа. Люди, с которыми он в то время контактировал, для нас не то что в зоне, но и в течение нескольких лет после освобождения оставались неизвестными, и лишь после обретения Грузией независимости, приехав поздравить с этим событием, он познакомил меня с теми, у кого он скрывался до ареста.