Святая мгла (Последние дни ГУЛАГа)

Анаксагор: Индейка.

Сократ: Какая из них больше?

Анаксагор: Мой Сократ, что это за аргумент?!

Сократ: Что гуще, сациви или карри?

Анаксагор: Сациви.

Сократ: В каком из них больше орехов?

Анаксагр: В сациви.

Сократ: больше насытит одна миска сациви или одна миска карри?

Анаксагор: Сациви, мой Сократ. Признаю, сациви – лучшее блюдо в мире, и давай заодно скажи нам, как его готовят.

Затем последовали рецепт сациви и описание его приготовления. Голодный народ плакал и поздравлял нас с успехом диалога. Мы с Янковым, эмоционально разрядившись и артистически устав, выпили два термоса крепкого чая и поклялись, что, выйдя на волю, закажем лучшим грузинским и индийским поварам карри и сациви и на кулинарном поле битвы определим победителя (эта наша простая гастроцентрическая мечта до сих пор остается несбывшейся).

Как уже было сказано, Вадим был замечательным знатоком древнегреческого, однако знание это было скорее любительским, чем профессиональным. Например, теоретически он понимал accusativus cum infinitivo, однако в тексте мог и не узнать его. У него с собой был учебник греческого языка Соболевского, чьи параграфы были им тысячу раз пережеваны, поэтому ко дню рождения я решил подготовить ему серьезный подарок. В систему книга почтой попала знаменитая серия Германской Демократической Республики Teubneriana, красные книги которой охватывали классику древнегреческой литературы, а синие – римской. Ленинградский Дом книги, невзирая на мой сомнительный обратный адрес, принял заказ и выслал красный том Еврипида: академическое издание на древнегреческом одного из шедевров этого автора – «Алкестиды». Не могу передать чувства, с которым Янков принял подарок – оригинальный и неадаптированный греческий текст, при наличии небольшого словаря в учебнике Соболевского и дипломированного специалиста (соискателя научной степени) в придачу!

До этого Вадим проэкзаменовал меня по собственной, как он выражался, «парадигме жизни». «Представь себе, – сказал он, – что Бог дал тебе точно столько воды, сколько тебе нужно для пересечения пустыни, ни каплей больше, ни каплей меньше. Идешь по пустыне. Встречаешь жаждущего человека, он просит у тебя воды – как ты поступаешь? Я ответил, что дам человеку попить и мы вместе продолжим путь. «В таком случае погибнете оба, воды не хватит, вам не выбраться из пустыни – объявил Вадим. – Нет, Бог дал тебе жизнь в виде воды, и ты должен беречь ее, не должен давать выпить другому!» Я ответил, что все равно поделюсь водой, и спор на том прекратился.

Он засел за подаренную мной книгу. Его сильно увлекла жертвенность Алкестиды, готовой погибнуть ради любимого человека, умереть вместо другого. Вадим злился на Еврипида, который не соглашался с его «парадигмой жизни». Алкестида, родная литературная мать Антигоны, очаровывала его со странной силой и одновременно страшно раздражала. Он говорил, что престарелая мать Адмета поступила правильно, не умерев вместо сына, и престарелый отец также поступил верно, когда, воспользовавшись парадигмой, не умер вместо сына, однако как могла жена, Алкестида, такая молодая, не уберечь своей Богом дарованной жизни! Вадим не мог, не хотел этого понимать.

Наверное, поэтому и говорит Аристотель, что Еврипид – самый трагичный из поэтов. Как же он мог такое написать, как так можно?! Ну если и можно, не надо сравнивать ее с Антигоной, Антигона умерла за идею. Вадим произнес начальные слова замечательной французской песни: «Mourir pour des idees» Жоржа Брассенса:

                   Mourir pour des idees– l'idee est excellente.                   Умереть за идею – прекрасная идея!