Святой Илья из Мурома

Собственно, он думал об этом и прежде, и постоянно. Его новая держава, теснимая со всех сторон старыми врагами и новыми, поскольку становилась она сильной и богатой, обречена на распад, как Великая Хазария, где, как в державе Киевской, собраны разные языки и дети многих родов и народов. Ибо никто ни в Хазарии, ни в Киевском каганате не чувствовал себя сыном этой державы. Враждовали и веровали своим богам хазары-тюрки и хазары-болгары белые и болгары чёрные, принявшие и прочие народы: черкасы, ясы, буртасы, ко только незнающие люди называют общим и «хазары». А ни они сами, ни соседи их одним дом не считали.

«И у нас так-то! — думал князь. — Варяги, русы, меря, мурома, чудь, хазары, евреи, а славян и счёт потерять можно: поляне, древляне, северяне, вятичи, радимичи, сербы, хорваты, болгары славянские, греки, словене ильменские, кривичи, аланы, торки, чёрные клобуки... Как всё это в единую державу сплотить? Можно, конечно, один народ оставить, — скажем, одних полян киевских, а остальных разогнать, не пускать в державу; да жить такая держава будет не дольше, чем от рассвета до заката, — слабее слабейшего сделается! Ни в одной земле, ни в одном княжестве державы Киевской один язык не живёт, но пребывают языки многие! Как соединить их, разных, в единое тело?»

В терем, тяжело бухая сапогами, вошёл Добрыня.

   — Ну что там, вуйку[11]? — спросил его Владимир.

И грузный седеющий Добрыня, присаживаясь на лавку, сказал:

   — Да поутихло маленько...

Он выпил из княжеского кубка, закусил яблоком.

   — Надо единую веру, — сказал он племяннику. — Все в один голос говорят. Единая вера нужна.

   — Единая так единая! — сказал князь. — Давай единую веру насаждать.

Он прошёлся по горнице.

   — Коли не могут люди богов своих меж собою примирить, давай им единого бога оставим. И будет сим богом — Перун, бог отца моего, бог достойный, бог сильный, воинский! Пойдёшь по городам и весям, а пуще всего в Новгород — оттуда все крамолы идут...

Добрыня ухмыльнулся.

   — Чего смеёшься? — спросил князь.

   — И мы! — сказал Добрыня. — И мы с тобой из Новагорода пришли в Киев.

   — А хоть бы и мы! — подтвердил Владимир,— Новогородцы вечно ковы куют! Неугомоны! Вот и начни с них. Всех прочих богов — долой! Пущай один Перун будет для всей Руси.

   — Не отдадут своих богов славяне, — сказал Добрыня. — Кровь польётся!

   — Пущай кровь льётся, а держава крепится! — запальчиво сказал князь.

   — Ты князь, тебе виднее, — согласился Добрыня. — А наш-то древлянский бог не Перун, а Сварог.

   — Да это одно и то же, только имена разные.

   — Да нет! Мне тут волхв знающий толковал, да я не запомнил: Хорс и Сварог — одно и то же, а Перун — нет.

   — Пущай один Перун главным богом будет, остальные ему в подчинении.

   — Вроде как ты — князь, остальные — бояре, — объяснил себе Добрыня. И тут же подумал, что многие на княжеское место норовят. — Тут силой придётся!

   — Затем тебя и посылаю! Силой так силой...

   — Когда выступать? — спросил, поднимаясь, Добрыня.

   — Вот тут поутихнет, и поезжай. Не тяни, а то в самую слякоть да распутицу попадёшь, на полночь ведь поедешь...

Добрыня мешкал.

   — Чего ты? — спросил князь.

   — Сказывают, к тебе какой-то храбр приехал. Христианин...

   — Ну, приехал, так что?

   — Сказывают, он Соловья у тебя во дворе зарезал, Одихмантьевича, коего сколь годов взять не могли. Верно?

   — Верно.

   — Так ведь он Чернигов от канглы освободил и полон распустил.

   — Ну и что?!

   — А ты его в погребе голодом моришь!

   — Не твоего ума дело! — вскипел князь.

   — Смотри! — сказал Добрыня, — Он доя смердов — герой! Смотри!

   — Я тебе сказывал в Новагород идти, вот и ступай!

   — Ты князь, тебе виднее! А только так-то людей верных казнить безвинно начнёшь — не пришлось бы нам опять за море к варягам подаваться!

   — Иди! — закричал князь. — Разговорился тута!

   — Не ори! — спокойно урезонил буйного князя Добрыня. — А то как возьму хворостину по старой памяти...

Владимир представил, как грузный седоватый Добрыня заголяет его — князя киевского, — и прыснул со смеху.

   — То-то и оно, что князь... — вздохнул Добрыня, подходя к племяннику и целуя его в лоб. — А следовало иной раз, ох как следовало бы... Не путно живёшь! Бестолково.

   — Полно тебе ворчать-то! Самому тошно!

   — Ан не живи так! Раз тошно.

   — А как жить? Кабы этих дуроломов плетьми не разогнали, так они бы весь Киев пожгли... Видишь, вона варягов двоих убили! За что? И ты мне убийц сыщешь! — опять превращаясь в прежнего крикливого и взгального князя, закричал Владимир. — Средь бела дня людей режут.

   — А ты пои их больше! — тоже повысил голос Добрыня. — Дружина твоя обожралась вся на пированиях. Что ни день — то веселие, что ни веселие — то пьяны суть!

   — Веселие руси есть пити! И не можем без того быти! Русь никакого веселия, кроме как хмельное питие, не ведает...