Тайны гениев. Три книги в одной

Вы, конечно, знаете, что вся жизнь Николая Васильевича Гоголя прошла под знаком Пушкина. Можно сказать, что Гоголь с самых юных лет воспитывался на его творчестве. Преклонение было столь велико, что Гоголь однажды (уже впоследствии) напишет:

Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет.

И не случайно, приехав в Петербург, Гоголь первым долгом желал увидеть кумира своего детства и юности.

Из воспоминаний П.В. Анненкова:

Тотчас по приезде в Петербург [вероятно, зимой или весной 1829] Гоголь, движимый потребностью видеть Пушкина, который занимал все его воображение еще на школьной скамье, прямо из дома отправился к нему. Чем ближе подходил он к квартире Пушкина, тем более овладевала им робость и наконец у самых дверей квартиры развилась до того, что он убежал в кондитерскую и потребовал рюмку ликера. Подкрепленный им, он снова возвратился на приступ, смело позвонил и на вопрос свой: «дома ли хозяин?» услыхал ответ слуги: «почивают!» Было уже поздно на дворе. Гоголь с великим участием спросил: «Верно, всю ночь работал?» – «Как же, работал, – отвечал слуга, – в картишки играл». Гоголь признавался, что это был первый удар, нанесенный школьной идеализации его. Он иначе не представлял себе Пушкина до тех пор, как окруженного постоянно облаком вдохновения.

Так поклонение образу Пушкина столкнулось с прозой жизни. Пушкин спит днем не потому, что он всю ночь ВДОХНОВЕННО ТВОРИЛ… Он ночью играл «в картишки». В восторженном восприятии гоголевского гения появилась двойственность восприятия Пушкина как совершенства и Пушкина же как человека с житейскими слабостями. (О пушкинской страсти к картежной игре в Петербурге ходили легенды.)

Да Пушкин и сам об этом пишет. Жестко и самокритично!

…Но мне досталася на частьИгры губительная страсть.Страсть к банку! ни любовь свободы,Ни Феб, ни дружба, ни пирыНе отвлекли б в минувши годыМеня от карточной игры —Задумчивый, всю ночь, до светаБывал готов я в эти летаДопрашивать судьбы завет,Налево ль выпадет валет?Уж раздавался звон обеден,Среди разбросанных колодДремал усталый банкомет.А я, нахмурен, бодр и бледен,Надежды полн, закрыв глаза,Гнул угол третьего туза.

(Дополнение к 17-й строфе второй главы «Евгения Онегина», не вошедшее в текст романа в стихах.)

В течение многих лет эти строки были неизвестны читателю. И понятно почему. Помните это?

И с отвращением читая жизнь мою,Я трепещу и проклинаю,И горько жалуюсь, и горько слезы лью,Но строк печальных не смываю.

…Гоголь, интересуясь ВСЕМ, что есть в творчестве Пушкина, об этом знал. Узнал и многое другое (не только картежное). Отсюда родился особый внутренний конфликт в отношении к кумиру. Ничто не могло поколебать преклонения Гоголя перед Пушкиным. Даже когда духовник Гоголя отец Матфей требовал у умирающего писателя отречься от «безбожника» Пушкина.

И все же… осмелюсь… рассказать об одном странном литературном (и не только литературном) парадоксе.

…Когда цензура категорически запретила гоголевскую пьесу «Ревизор», произошло невероятное. Николай I неожиданно дал августейшее разрешение на постановку пьесы.