Тайны гениев. Три книги в одной

Там, в этом переписыванье, ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир. Наслаждение выражалось на лице его; некоторые буквы у него были фавориты, до которых если он добирался, то был сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его. <…> Вне этого переписыванья, казалось, для него ничего не существовало. <…>

Но Акакий Акакиевич если и глядел на что, то видел на всем свои чистые, ровным почерком выписанные строки, и только разве если, неизвестно откуда взявшись, лошадиная морда помещалась ему на плечо и напускала ноздрями целый ветер в щеку, тогда только замечал он, что он не на середине строки, а скорее на средине улицы. Приходя домой, он садился тот же час за стол, хлебал наскоро свои щи и ел кусок говядины с луком, вовсе не замечая их вкуса, ел все это с мухами и со всем тем, что ни посылал Бог на ту пору. Заметивши, что желудок начинал пучиться, вставал из-за стола, вынимал баночку с чернилами и переписывал бумаги, принесенные на дом. Если же таких не случалось, он снимал нарочно, для собственного удовольствия, копию для себя, особенно если бумага была замечательна не по красоте слога, но по адресу к какому-нибудь новому или важному лицу.

<…> Написавшись всласть, он ложился спать, улыбаясь заранее при мысли о завтрашнем дне: что-то Бог пошлет переписывать завтра.

Тот, кто внимательно прочитает выписанные мной фрагменты, согласится, что Гоголь феноменально показывает склад и состояния психики творца. Здесь и одержимость, и выключение из бытия, и отчужденность от мира, и катарсис, который достигается в творчестве, возведенном в культ, и абсолютное непонимание его личности окружающими. Можете со мной не согласиться, но образ Башмачкина очень близок образам любимого гоголевского писателя Гофмана. Достаточно понаблюдать за поведением гениального капельмейстера Иоганнеса Крайслера – героя моего любимого «Жизнеописания кота Мурра», и вы почувствуете родство душ и героев.

Акакий Акакиевич чиновниками воспринимался как полное ничтожество.

С Хлестаковым не так тяжело, поскольку он молод и окружен приятелями. Но определение «пустейший» он получил от своего создателя.

А как могли относиться товарищи по канцелярии к Пушкину? Не был ли Александр Сергеевич для них «пустейшим»?

Давайте вспомним один эпизод «работы» Пушкина у графа Воронцова в Одессе.