Тайны гениев. Три книги в одной

Вот оно! Глубокие мысли и… распевающая Анна. И задохнувшийся Пушкин: «Анна! Боже мой!» Феноменальный самойловский контраст. Размышления с Пестелем о политике, истории, власти, философии и… распевающая Анна.

Можно себе легко представить продолжение этого дня.

Завершаю эту главу моей статьей из цикла статей в газете «Вечерний Петербург».

Перед тем как вы ее прочитаете, маленькое добавление к стихотворению Давида Самойлова. То, что Пушкин, общаясь с Павлом Ивановичем Пестелем (декабристом, казненным в Петербурге среди пяти зачинщиков восстания), задыхается, слыша пение Анны, соединяет идеи этой главы о Гоголе, Пушкине и Хлестакове.

А теперь моя статья, написанная в 2010 году. Ее можно рассматривать как своего рода описание обстановки в Кишиневе во время встречи Пушкина и Пестеля.

Только что я закончил свой первый гастрольный виток по бывшему нашему общему пространству.

Я никогда не был в столице Молдавии.

…Меня привезли в Кишинев из Киева на автомобиле глубокой ночью и поселили в старинном двухэтажном особняке в историческом центре города. Когда я проснулся утром и выглянул в окно, то испытал невероятно блаженное чувство. Старый одесско-кишиневский дворик, здесь вполне могли сидеть когда-то Пушкин и Пестель. И солнце, солнце, океан солнца!

Сразу вспомнился чудный самойловский стих «Пестель, поэт и Анна». Помните это, самойловско-пушкинско-кишиневское?

Там Анна пела с самого утраИ что-то шила или вышивала.И песня, долетая со двора,Ему невольно сердце волновала.

Затем – размышления Пестеля о Пушкине, несколькими мастерскими набросками:

А Пестель думал: «Ах, как он рассеян!Как на иголках! Мог бы хоть присесть!Но, впрочем, что-то есть в нем, что-то есть.И молод. И не станет фарисеем».Он думал: «И, конечно, расцвететЕго талант, при должном направленье,Когда себе Россия обрететСвободу и достойное правленье».

Эти строки проявились во мне, пока я смотрел в окно.

И точно как в стихе:

День наполнялся нежной синевой,Как ведра из бездонного колодца.И голос был высок: вот-вот сорвется.А Пушкин думал: «Анна! Боже мой!»

Иногда мне казалось, что разговор происходит здесь и сейчас, ибо за последние 200 лет изменилось не очень много:

Шел разговор о равенстве сословий.– Как всех равнять? Народы так бедны, —Заметил Пушкин, – что и в наши дниДля равенства достойных нет условий.И потому дворянства назначенье —Хранить народа честь и просвещенье.– О да, – ответил Пестель, – если тронНаходится в стране в руках деспота,Тогда дворянства первая заботаСменить основы власти и закон.

И мне показалось, что я слышу это пение, эти запахи:

…За окномНе умолкая распевала Анна.И пахнул двор соседа-молдаванаБараньей шкурой, хлевом и вином.

Я словно слышал голоса спорящих о сегодняшнем, наболевшем:

– Но, не борясь, мы потакаем злу, —Заметил Пестель, – бережем тиранство.– Ах, русское тиранство – дилетантство,Я бы учил тиранов ремеслу, —

ответил Пушкин.

И вот кульминация:

Заговорили о любви. – Она, —Заметил Пушкин, – с вашей точки зреньяПолезна лишь для граждан умноженьяИ, значит, тоже в рамки введена. —Тут Пестель улыбнулся. – Я душойМатерьялист, но протестует разум.

Какая чудная мысль Пестеля!!! Я выскочил из дома и увидел, что