Тайны гениев. Три книги в одной

Какова роль одной очень странной героини оперы, которая никогда не появляется на сцене, однако руководит ходом действий. В опере есть даже эпизод, за который, живи Бизе в Советском Союзе, он угодил бы в ГУЛАГ без права переписки.

О музыке как сильнейшем лекарственном средстве. О том, как одна симфония спасла человека от самоубийства. И может помочь очень многим в трудную минуту. О разных музыкальных произведениях в борьбе против разных заболеваний.

И о многом, многом другом.

До встречи во второй книге.

Вместо послесловия

Я знаю, почему я не поставил здесь точку. Та же история происходит со мной на концертах. Мне всегда очень трудно заканчивать встречи. Доверив людям так много из пережитого, выстраданного, трудно сразу расстаться с ними. И если я чувствую, что слушатели прониклись теми же чувствами, то сделать это еще сложнее.

С мыслью великого философа Лейбница о том, что «музыка – это скрытое арифметическое упражнение души, которая вычисляет, сама того не зная», не просто согласен, но понял это всей своей жизнью. И даже убедился в том, что музыка может совершить такую революцию в этом душевном вычислении, что порой даже трудно предсказать, какой уровень творческих сил и энергии может пробудиться в человеке, открывшем для себя музыку.

В 12 лет я испытал сильнейшее потрясение.

У меня был сосед – старше меня на три года. Несмотря на то, что мы жили рядом, учились в одной и той же школе, говорили на одном языке, различий между нами было столько, словно мы вышли с разных планет. Я играл на скрипке и фортепиано, писал стихи, сочинял музыку. И мои родители делали все, чтобы я рос человеком искусства с самого раннего детства, – водили меня на концерты, театральные спектакли, в музеи.

Совсем не так было в семье моего соседа.

Отец – алкоголик, пропивавший до последней копейки свою нехит- рую зарплату, постоянно бил свою жену и четверых несчастных детей. Дети росли, по сути, бездомными – их воспитывала улица. Чтобы как-то выжить, их мать – жена алкоголика тетя Шура – работала дома, обстирывая почти весь район. Она так мало брала за свою работу денег, что даже другие бедные люди предпочитали отдавать ей свое белье и платить 30 копеек, чем стирать самим.

Не было в доме никаких удобств, даже воду нужно было таскать из колонки со двора. У тети Шуры были вечно красные и опухшие от воды руки.

А в единственной комнате, которая была кухней, прачечной, столовой и спальней, совершенно невозможно было находиться: от бесконечного пара перекрывало дыхание, пахло одновременно грязным и чистым бельем, скользкие, пропитанные миллионами скверных запахов стены вызывали чувство брезгливости.

Мой сосед к тому времени уже успел пересидеть в нескольких детских тюрьмах. А в перерыве между отсидками не знал, куда деваться. Дома – жутко, а на улице… ну сколько времени можно пробыть на улице? Единственное место, где он чувствовал себя уютно, – это наша квартира. Мне было очень жалко Витьку, и я старался развлечь и накормить его (он всегда был безумно голоден).

Я смотрел на него и думал, что жизнь – это лотерея, и он, в отличие от меня, вытащил несчастливый билет. Даже моя мама, уходя на работу, часто говорила о том, что из еды я должен разогреть, то есть чем мы с Витей пообедаем.

Однажды, когда он пришел ко мне в гости, я отправился разогревать еду, а Витя принялся рассматривать предмет моей особой гордости – альбом марок.

В те тяжелые, нищие годы марки воспринимались как посланцы из другого мира. При помощи марок можно было совершить путешествия в другие страны, побывать в музеях, отправиться на машине времени в гости в доисторические времена.

Память на всю жизнь запечатлела, как папа, мама и я сидим вечерами рядом, держим альбом и, рассматривая марки, фантазируем. На улице – темно и холодно, в доме – полумрак, лишь над марками – старая лампа.

В доме тоже холодно, но мы сидим, прижавшись друг к другу, мы – далеко, в жарких странах, рассматриваем пирамиды, сфинксов, Тадж-Махал.

Витя тоже любил рассматривать альбом и продолжал это делать, пока я разогревал пищу.

Мы с ним поели, и он неожиданно заторопился домой. Я был несколько удивлен этой спешкой, мы ведь были одни, а идти-то ему некуда. Причину его спешки я понял на следующий день, когда открыл альбом. Марок не было. Кое-что, правда, оставалось, но все лучшее: живопись, страны, пальмы, Тадж-Махал, собор Святого Петра, сказки Андерсена и картины художников – все исчезло.

Потрясение мое было так велико, что с того момента я навсегда утратил всякое желание даже видеть марки.

Должен сказать, что в своих мыслях и представлениях я был настолько чист, что когда открыл альбом и не увидел любимых марок, то пытался понять, что я мог с ними сделать.

Я готов был скорее признать себя лунатиком, ночью бессознательно раздававшим марки прохожим, чем заподозрить кого бы то ни было. Мысль о Витьке даже не пришла мне в голову.

Но она пришла в голову вернувшимся с работы моим родителям.

Узнав о том, что вчера Витя был у меня в гостях, они отправились разговаривать с ним.