Там, за чертой блокады

Это было уже слишком – при всех его называли «бедненьким».

– Ничего я не устал! – Виктор сердито посмотрел на девочку.

Но, словно откликнувшись на слова Эльзы, Никитич объявил перерыв.

Оставив в борозде плуг, Витька набрал большую охапку травы, бросил ее под куст и в своей грубоватой манере сказал Эльзе:

– Ну, чо стоишь? Это тебе, садись, отдыхай! – И, застеснявшись, отошел в сторону и лег на собранную картофельную ботву.

– Нет, Витька, я хочу, чтобы вы с Валеркой сели рядом со мной!

В голосе Эльзы прозвучали властные нотки.

Валерка словно ждал этой команды и сразу плюхнулся на траву.

Витьке его стремительность не понравилась: «Расселся, словно для него приготовили!»

– А ну вас, я лучше пойду, искупаюсь.

Про Кибитку уже забыли, словно его и не было. Но спустя несколько дней он, словно домовой из печки, снова неожиданно появился у входа в кухню.

Польди отворила дверь, чтобы вылить остатки чая на землю. Но, увидев на ступенях Кибитку, замерла от неожиданности.

– Чем накормишь? – не здороваясь, спросил старик.

– Да ничем. Еще ничего не готовила, – ответила повариха.

– Драники[15] умеешь печь?

– Нет, – удивилась повариха.

– А суп «О’пуасон»[16] сваришь? – уже с издевкой спросил он.

– Нет, а что это такое?

– Какая же ты стряпуха! Гнать тебя надо!

– Ах ты, старый козел, я тебе такую стряпуху покажу, помоям рад будешь!

Кибитка не ожидал, что где-то, от кого-то может получить серьезный отпор.

Детей он не любил. Они его раздражали не только вопросами, любопытными взглядами, но и просто гомоном. «Как вороньё на погосте, прости господи! – возмущался он. – „Кыш“ крикнуть грешно, а слышать их гомон невтерпеж».

На правах хозяина дома он потребовал себе топчан и поставил его так, что трудно было входить в большую комнату. На просьбу Александры Гавриловны убирать его хотя бы днем Кибитка ответил злым взглядом и руганью. Днем он уходил в деревню чинить печи и требовал, чтобы ребята, отданные ему в подмастерья, помогали: месили глину, чистили старый кирпич, держали отвес.

На работе он был просто несносен. За неверно положенный кирпич он влепил Геше подзатыльник, за плохо прилаженный отвес обругал Виктора последними словами. Ребята обратили внимание на то, что Кибитка был более терпелив к Валерке, хотя тот несколько раз ронял кирпич едва ли не на ногу деду.

С хозяевами дома, где чинил печь, Кибитка обращался как помещик с крепостными, словно это не он нанимался к ним на работу за пропитание, а они просили и почитали за счастье кормить его. После обеда печник тут же ложился отдохнуть, правда, не на постель, а на широкую лавку, не требуя никаких подстилок. При этом детдомовцев, равно как и домочадцев, он выгонял за дверь.

Возвращался в детдом Кибитка, как правило, поздно. Часто заваливался спать чуть ли не с полудня. И, не дай бог, кто-то заденет его ложе. Он не по возрасту резво вскакивал, хватал свой бот и старался попасть им в голову нарушителя его покоя.

– Опять улегся, трухлявый пень! – громко возмутился Витька, увидев прикорнувшего днем печника.

Он взялся руками за топчан и легко сдвинул его в сторону. Кибитка вскочил, но боты оказались в стороне, и, пока он дотянулся до них, Стогов выскочил на улицу.

Вечером Виктора остановил Никитич:

– Чем ты обозлил Кибитку? Он сказал: «Убью этого гаденыша!» Смотри, может, и не убьет – ружья у него нет, – но мастерком или молотком изувечить может. Не попадайся ему на глаза! Это закон тайги.

– Никитич, что вы все время: «Закон тайги, закон тайги»… А милиция зачем? Что она, не может справиться с каким-то старикашкой? А если еще вор или бандит?

– А ты видел где-нибудь милиционера? Разве ты не заметил, что на дверях домов замков нет? Так, крючки, щеколды… Воров тоже нет. Заходи в дом, попроси, что тебе надо, дадут, не откажут. Это тоже закон тайги.

С этого момента Виктор перестал ходить «на учебу» к этому «исчадию ада», как окрестила Кибитку повариха.

В отличие от долгой ленинградской осени, дождливой и слякотной, сибирская перешла в зиму скоро и незаметно. Всего неделю крепчал мороз, сковывая грязь в колеях разбитых деревенских дорог. За одну ночь снег покрыл землю белым ковром. Утром все выглядело чистенько, пушисто, первозданно.

– С первым снегом! – Никитич отворил дверь на кухню, но, уже приученный Польди к аккуратности, сбил снег с сапог, прежде чем сесть на табуретку. – Кликни Ивановну! – попросил он.

– Ты пешком, что ли? – удивилась раннему гостю повариха.

– Пешком, пешком, «переобуваю» коняку, потому и к вам пришел пораньше.

Повариха непонимающе поглядела на председателя и пошла звать директора.

– Ивановна, снег-то видела? Я ведь пришел пораньше, чтобы предупредить: на лошадях сейчас ездить нельзя. Переобуть их надо, ну, подковать, стало быть. Пусть ребята под уздцы, не верхом, отведут лошадей в кузницу. Я с кузнецом договорился.

Кузнец, здоровый бородатый старик, завел Осла в стойло, привязал узду к перекладине и, слегка похлопав по передней ноге лошади, попросил:

– Ну, ну, дай ногу!

Конь, словно все понимая, согнул ногу. Кузнец большим рашпилем стал строгать подошву.