Тамбов. Хроника плена. Воспоминания

Что же касается лекарств, то немецкие военные врачи предпочитали натуральные средства обычным химическим лекарствам. Так, например, мы почти всегда лечили понос сушёной черникой. У нас в аптеке хранилась дюжина пятидесятикилограммовых мешков. Это лечение оказалось очень эффективным и приятным даже для нас, а мы были вполне здоровы. Для лечения фурункулёза использовался метод столь же простой, сколь и оригинальный — из вены на руке брали несколько кубиков крови и сразу же вкалывали в ягодицу. Мои товарищи пробовали избавить меня от фурункулёза с помощью этой терапии, но результат был неубедительным.

Когда я обосновался в Revier, я решил, что настало время заняться моими зубами. За несколько недель до призыва дантист Арман Мейер, родители которого дружили с семьей Гассер, вырвал мне добрую дюжину зубов, в основном из верхней челюсти, где у меня осталось только четыре резца. С такой беззубой челюстью я и прибыл в Россию. Когда мой фельдфебель узнал об этом, он позвонил в стоматологический центр, который находился на другом конце города, и договорился, что меня примут на следующий день. Восемь дней спустя у меня уже был нормальный рот благодаря прекрасному протезу, вставной челюсти, так хорошо сделанной, что я носил её вплоть до 1950 года!

Я всё так же выходил в город один-два раза в неделю, чтобы осуществлять свои обменные операции. Благодаря регулярно приходившим пресловутым стограммовым пакетам у меня всегда было что предложить крестьянкам из окрестностей Звягеля. Несмотря на языковый барьер, дружеские связи с украинками мало-помалу устанавливались. Типичная комната, в которую нас приглашали войти, была очень простой и бедно обставленной. Главным элементом обстановки была огромная печь, служившая для обогрева, для готовки и на которой зимой можно было спать наверху. В углу — одна деревянная кровать без пружин. В другом углу — стол с двумя скамьями по сторонам. На стенах — несколько семейных портретов, икона, полуприкрытая вышитым полотенцем, и другие картины на религиозные сюжеты. В субботу вечером перед иконой зажигают лампаду, и вся семья молится. Ещё одна живописная деталь — деревянная люлька, подвешенная к потолку. Женщины рассказали нам, что часть мужчин из города была перед войной сослана в Сибирь за участие в борьбе за независимость, другие были мобилизованы в начале войны в июне 1941 года, наконец, остальные… тоже не здесь… сейчас… Мы прекрасно понимали, что они ушли в партизаны. В партизаны, активность которых день ото дня всё возрастала. В самом Звягеле с момента нашего прибытия нападений не было. Но борьба партизан против вермахта становилась всё более яростной и открытой, особенно в лесах. Они устраивали диверсии на железных дорогах, взрывали поезда, нападали на военные конвои на Rollbahnen — больших дорогах, единственных, которые были заасфальтированы. Большинство этих диверсий происходило в лесу. Эти леса наводили ужас! По сто метров справа и слева от Rollbahn или железнодорожного пути немцы вырубили все деревья, создав мёртвую зону, которая легко просматривалась и вход в которую был строго запрещён гражданским, которые имели право пересекать её только в определённых местах и при наличии propust — пропуска. В любого, кто был замечен вне этих переходов, немедленно стреляли. Но несмотря на все эти меры предосторожности, количество диверсий и нападений, преимущественно ночных, неуклонно увеличивалось.

Части СС всё больше и больше применяли кровавые репрессии против гражданского населения. Для осуществления этих карательных операций в качестве подкрепления они всё чаще и чаще призывали части вермахта. Однажды — думаю, это было в конце октября — одна из наших рот была назначена для участия в такой операции. Очень рано утром, задолго до подъёма, наших солдат погрузили в грузовики и привезли к деревне, жителей которой подозревали в укрывательстве партизан. Солдаты ещё до рассвета заняли круговую позицию и оцепили деревню, но на достаточно большом расстоянии от неё, чтобы никто не смог поднять тревогу. Потом на сцене появился отряд СС под предводительством офицера. Как только они вошли в деревню, переводчик потребовал, чтобы жители вышли из своих хижин без вещей, но с оружием, если оно