Тамбов. Хроника плена. Воспоминания

Нары во всех бараках скоро оказались заняты полностью. Обычно в каждом отсеке, то есть в пространстве между двумя опорами, размещалось по пять заключённых при условии, что они лежали плотно, как ложки в футляре. Мы были так плотно утрамбованы, что повернуться могли только одновременно, по общему согласию. Исхудавшие, как скелеты, без тюфяков и одеял, мы спали прямо на голых досках. Кожа и та плоть, что у нас ещё осталась, сдавливались между костями и нестругаными досками. Даже через два года после возвращения домой у меня ещё оставались следы синяков, большие чёрные пятна на костях таза и вдоль бёдер. Горе тому, кто, страдая от полиурии (частых позывов к мочеиспусканию), был вынужден вставать ночью. Стоило ему покинуть место на нарах, как тела остальных четырёх обитателей отсека в соответствии с древним законом «природа не терпит пустоты» занимали освободившееся место. После возвращения из своей экспедиции в уборную, которая находилась в дальнем конце лагеря, бедняга с большим трудом отвоёвывал своё законное место. Соседи по отсеку, разбуженные вторгшимся, бранились и осыпали его оскорблениями, из-за этого просыпались остальные и начинался общий хай, который, впрочем, скоро успокаивался, настолько мы были изнурены.

Вследствие отёков, а также из-за холода я несколько раз болел воспалением мочевыводящих путей. По несколько раз за ночь мне приходилось слезать с нар, выходить из барака и бежать по аллее со всей посильной скоростью, благополучно добираться почти до самого пункта назначения, но… увы! Всем известен этот психологический феномен — вы чувствуете сильнейшее желание помочиться; пока вы не можете найти «удобства», вы можете контролировать свою потребность, но когда вы замечаете туалет, соответствующие мышцы расслабляются, и происходит неприятность. Мой организм был настолько ослаблен, что со мной это случалось много раз. В наших условиях подобный досадный случай становился катастрофой. По возвращении в барак я, естественно, не мог лечь обратно и причинить неудобства моим товарищам. Я обращался за помощью к лучшей подруге заключённых — большой кирпичной печке, вместе с другими товарищами по несчастью я прижимался к горячей стенке животом и ногами до тех пор, пока не высушивался полностью.

Но однажды ночью со мной случилась гораздо более досадная неприятность. Зимой 1944/45 года я долгое время страдал от острого поноса, я даже думаю, что это была дизентерия, поскольку я замечал белые следы в фекалиях и испытывал сильную боль. Я никому не говорил об этом из-за боязни попасть в один из лазаретов, служивших для многих моих товарищей воротами на тот свет. Однажды вечером, когда большинство моих соседей ещё не спало, сильная боль в животе не давала мне заснуть. Не в силах терпеть, я спустился с нар и пошёл к выходу. Я не успел сделать и пяти шагов, как произошла катастрофа. Всё, что меня беспокоило, оказалось в моих штанах, и по бараку немедленно распространился невыносимый смрад. Что делать? Тут же раздались раздражённые вопли разбуженных соседей: «Какая вонь! Выведите эту свинью, он нас потравит! Вон, вон!» Ну и красавец же я! Снаружи царил сибирский холод — по крайней мере, минус тридцать. Я вышел и оказался на свежем снегу, выпавшем парой дней раньше. Несмотря на ледяной ветер, обжигавший кожу, я разделся и стал стирать в снегу испачканные вещи одну за другой, а ясный лунный свет служил мне помощником. Одевшись, я вернулся в барак, где оставшийся на моём тряпье снег тут же растаял, и я сразу промок. Я прижался к своей старой и верной подруге-печке и оставался рядом с ней почти до самого утра. И вот чудо! Моему организму, хотя и ослабленному, эта экспедиция почти не повредила — ни кашля, ни бронхита, ни пневмонии! Всего лишь обострение насморка и диареи. Кстати о насморке, которым страдали почти все заключённые. Рискуя шокировать чувствительные души, я должен сказать, что носовых платков у нас давно не было, и мы научились виртуозно сморкаться с помощью большого и указательного пальца. Насморк всегда проявлялся во время еды — особенно если суп был достаточно горячим, что мы особенно ценили. С первой же ложки из носа начинало непрерывно течь, что, однако, никак не влияло на нашу ненасытность и прожорливость.