Тамбов. Хроника плена. Воспоминания

Я и сейчас восхищаюсь двадцатью своими товарищами, которые с пустыми желудками, исхудавшие до скелетообразного состояния, были готовы заниматься. Большинство из них никогда в хоре не пели, но недостаток опыта у них с лихвой искупала готовность к любым испытаниям. Надо самому это пережить, чтобы понять, что такое петь, когда тебя день и ночь, без единой минуты передышки, пытают неутолимым голодом, когда не остаётся ничего, кроме единственного желания — хоть раз поесть досыта, хоть раз! Большинство из нас находилось в этой ситуации больше года! К счастью, пение дало нам цель, стимулировало волю к жизни. Я убеждён, что многие из хористов обязаны, в том числе, и пению тем, что выбрались из этого тяжёлого и долгого испытания живыми.

Ну вот мы готовы начать работу. Но что петь? В лагере у нас не было никаких нот и не было никакой возможности их достать. Оставалось только одно — писать самим. Но чтобы писать, нужна бумага, одна из самых редких и дефицитных вещей в лагере и самый желанный объект для курильщиков. Лучшей бумагой для скручивания сигарет была газетная, найти её было практически невозможно. Годилось всё, что хоть как-то напоминало бумагу, даже бумажные деньги, рейхсмарки! С помощью друзей, работавших на кухне, нам удалось достать упаковочную бумагу, жирную и грязную. В неё заворачивали консервы из американской помощи русским, и для курения она не годилась из-за неприятного запаха.

Чернила в России тоже, должно быть, были редкостью, поскольку в лагере их было не найти. Но нам повезло достать у вновь прибывших «чернильные карандаши» (в наше время уже не знают, что это такое), выменяв их на табак, — из их грифелей, растворённых в воде, получались вполне сносные чернила.

Теперь можно было начинать работать по-настоящему. Я расположился в бараке-библиотеке, куда попросил по очереди приходить добровольцев, знающих интересные мелодии. Чтобы мотивировать певцов и одновременно заинтересовать будущих слушателей, надо было подобрать самые разные номера для разучивания — от простых песен до оперных арий или хоров, включая самые популярные мелодии из оперетт. Я внимательно слушал арии, которые мне пели медленно, фраза за фразой, чтобы я мог записать их нотами на заранее разлинованной бумаге. Потом я добавлял слова. Как только две или три мелодии были записаны таким образом, надо было как можно быстрее разложить их на два или три голоса, чтобы начать репетировать с хором.

Эти уроки хорового пения происходили обычно по утрам и после полудня за бараками, причём место приходилось каждый раз менять, чтобы скрыться от инквизиторских взглядов полицейских, ищущих очередную жертву для нарядов. У нас не было никакой защиты, нам не давали никаких поблажек. Поскольку никто из моих певцов не знал нотной грамоты, надо было научить их запоминать разные голоса на слух, что было довольно утомительно. Тем важнее то, что они сделали! Буби Беамтер, у которого тоже был экземпляр нот, работал над этими песнями со своим оркестром таким же способом, с помощью прослушивания и подражания тому, что он им играл на своей балалайке. И так продолжалось до тех пор, пока хор и оркестр не почувствовали, что готовы репетировать вместе, то есть чтобы хористы пели под аккомпанемент музыкантов.

Хор заключённых тамбовского лагеря под управлением Шарля Митчи. Рис. А. Мюллера

В то же время я познакомился с одним из пленников 1940-го, учителем начальных классов из Мортань-дан-ль’Орн, Пьером Дюрозуа, который приходил в библиотеку, чтобы не закоснеть на нарах, чтобы заставить работать ум и память. У него был настоящий талант писателя, и он написал маленькую сатирическую пьесу о нацизме, «Преступления и наказания», которую несколько раз играли в лагерном театре французские актёры-любители. Ещё у него была идея написать что-то вроде оперетты или, скорее, Singspiel — пьесу, в которой сцены будут перемежаться музыкальными номерами и песнями, для которых музыку должен был написать я. После войны мой друг композитор Карл Рейш настоял на том, чтобы я переложил один из этих номеров, медленный вальс, для маленького оркестра и фортепиано. Я исполнял его два или три раза в концертах хорового союза Сульцерена под названием «Воспоминание о Тамбове, или Ностальгия».

Ну вот после более чем полутора месяцев работы настало время репетировать хору и оркестру вместе, чтобы завершить работу над песнями, которые мы разучивали. Было нелегко совместить цыганский стиль венгров и румын с ортодоксальной манерой пения нашего хора. Но добрая воля, проявленная обеими сторонами, и потрясающая музыкальность Буби Беамтера помогли быстро преодолеть все трудности.