Тамбов. Хроника плена. Воспоминания

Всё же в Цнинстрое мы провели абсолютно чудной вечер! На ночёвку нас отвели в маленькое строение, смежное с чем-то вроде пустого сарая. Вдруг мы услышали рядом, в помещении, которое считали пустым, музыку и пение. Толкнув дверь, мы увидели группу молодых женщин и девушек, а также мужчин в возрасте, которые танцевали и пели народные песни. Это было очень красиво! Русские инстинктивно пели на несколько голосов. Им аккомпанировали два аккордеониста. Девушки немедленно жестами пригласили нас присоединиться и провести вечер с ними. Нас не надо было уговаривать! Какой чудесный вечер! Знал бы это Жорж Риль, которому выделили отдельную комнату! Некоторые девушки быстро набрались смелости и пригласили кое-кого из моих певцов танцевать с ними народные танцы. Их, которые едва держались на ногах! Мы ушли к себе очень поздно. Утром — страшный скандал! Олари, которому ужё все доложили, прыгал вокруг Риля, тыкал ему в грудь револьвером и изрыгал ругательства, как бешеный! После этого и мы, единственные виновники происшедшего, получили от политрука положенную порцию брани. Но в течение дня всё успокоилось.

Последний этап наших гастролей был на торфяниках, где я встретил своего приятеля, учителя Жозефа Фриделя, с которым познакомился в лагере. Он был начальником в этой бригаде. Я и сейчас вижу грустные, потухшие взгляды этих бедолаг, кожа на их руках была разъедена кислой торфяной водой, и они хотели только одного — чтобы их оставили в покое. А мы всё равно должны были петь! Это один из самых печальных моментов, которые мне пришлось пережить за время моего заключения.

По возвращении в лагерь надо было опять начать работать, чтобы готовить следующий концерт. Но по баракам начали курсировать всё более и более устойчивые слухи: первая отправка будет уже скоро! Никто не смел в это поверить! В лагере шли земляные работы: заканчивалось строительство театра на открытом воздухе, по типу римских театров: полукруглые ступеньки, вырытые в земле, окружающие круглую сцену.

Однажды мне почти официально сказали, что следующий концерт французского сектора состоится через несколько дней в новом открытом театре, помпезно называемом амфитеатром. И что это будет прощальный концерт!

Конечно, приготовить новую программу в такой короткий срок было невозможно. Надо было взять лучшие номера из наших предыдущих концертов и ещё поработать над ними. Хотя наше физическое состояние не улучшилось, мы принялись за работу с новым энтузиазмом, пусть и несколько окрашенным скептицизмом.

Мы были так худы, так слабы, так измучены голодом! В последние три месяца нам предоставили небольшую привилегию — мы могли, чередуясь с другими группами, время от времени, кажется, раз в восемь или десять дней, приходить на кухню, чтобы съесть дополнительную порцию супа, оставшегося после того, как все бараки получили своё. Но поскольку это происходило в «эру супа из морковной ботвы», после пятого или шестого раза мы от этого отказались: ходить туда, чтобы выпить пол-литра горячей воды, смысла не было — ботва была совершенно несъедобной (попробуйте сами).

Прощальный концерт и отъезд

Наш последний концерт в конце концов был назначен на субботу, 27 июля 1945 года (а не 28-е, как я по ошибке написал в программе!).

Одежда, которую я практически не снимал все эти двадцать месяцев, кроме походов в баню, была в плачевном состоянии. Брюки были изношены до дыр и лишь кое-где грубо залатаны. Рубашка представляла собой нечто странное, состоящее из двух десятков дыр, перемежающихся ленточками ткани, — после бани я не знал, в какие из этих дырок засовывать руки и голову. По случаю концерта, а также в силу дружеского расположения лейтенант Маленков отвёл меня на склад обмундирования и выдал мне русскую военную рубашку из небелёного холста с завязками вместо пуговиц и новёхонькие немецкие брезентовые брюки.

Программа прощального концерта 27 июля 1945 года

У меня перед глазами стоят полукруглые ряды ступенек, заполненные до отказа (на самом деле на концерте присутствовала всего лишь малая часть обитателей лагеря, население которого возросло до нескольких тысяч человек). В первом ряду — русское начальство лагеря в полном составе. Передо мной — мои хористы, всё ещё измученные голодом и истощённые, но в эйфории от близкой перспективы отъезда. Справа от них — оркестрик под управлением преданного и талантливого Буби Беамтера, который с балалайкой в руках одновременно аккомпанирует певцам и управляет своими музыкантами. Конферансье Эжен Сент-Эв остроумно представляет разные части программы. Кульминация концерта — финальное попурри из русских и французских народных песен, которому русское начальство аплодировало стоя.