Танины тополя

Когда в здании бывшей глазовской церкви был открыт первый пионерский клуб, Таня вместе с любимой подружкой Гутей Птицыной шла в колонне под дробь барабанов. Впереди колонны шагал знаменосец. На большом полотнище, таком же алом, как Танин галстук, был нарисован юный горнист и золотом отливали слова: «Будь готов! — Будем готовы!»

2

Неразлучные подружки Таня и Гутя жили почти на самой окраине города. Ходили в школу по улице Короленко, любили пионерские сборы и, как всякий из нас в детстве, заново открывали для себя родной город: забирались в самые далекие, незнакомые уголки, бродили по его лучеобразно расположенным улицам и, конечно, мечтали найти клад с несметными сокровищами.

Старый Глазов — город купцов и место ссылки — славился кабаками, тюрьмой да церковью. Поэтому каждая новостройка в годы первой пятилетки встречалась жителями как событие большой важности. Таня с Гутей видели, как строился льнозавод, масло- и молокозаводы, бегали на Сибирскую посмотреть здание мебельной фабрики.

Работала тогда еще в городе и целая армия кустарей-одиночек: шорники, сапожники, хлебопеки, портные — народ интересный, бывалый, небесталанный. Захотел ты иметь шкаф-буфет или диван с точеными ножками — иди к Хлыбову или Щепину, это по их части, сапоги со скрипом понадобились — ступай к Титлянову или Зяблову, часы остановились — Трапезников их починит. Ну, а самые вкусные пирожные, французские булочки, ароматные белые караван найдешь у Каплуна или Уткина.

Каких только историй не знали эти люди — заслушаешься! С некоторыми из них Таня и Гутя очень дружили, особенно со стариками, которые еще хорошо помнили, как в доме Холстинина сапожничал книжник Владимир Галактионович Короленко…

Не всех кустарей почитали в городе. Была, например, Кузьмина — мелкая торговка хлебом. Сама высоченная, с каланчу, а муж — маленький. Хлеб продадут, напьются и драку затеют. Скандалят на всю слободку. И так — каждый божий день.

Или Градобоиха. Она всех ребят ненавидела. Выйдет на улицу — только и слышен ее голос. Не голос, а голосище! Однажды выбежала она с кастрюлей горячей воды и обварила кипятком руку Тамаре Злобиной, одной из Таниных подружек. Но и ребята не оставались в долгу: забирались в Градобоихин огород и лакомились морковкой и репой.

Был еще мастеровой по прозвищу Екира мара, некто Чежегов — столяр и маляр. Через каждое слово вставлял свое любимое выражение «Екира мара». Когда выпивал лишнего, ругал всех на чем свет стоит. Тут уж ребята соберутся и кричат:

— Екира мара!

Он — за ребятами, а те — огородами и на сеновал. А вообще-то был он человек незлобивый. И одинокий. Только собака была у него. Он всюду ходил с ней.

По праздникам глазовцы собирались за Чепцой, на Вшивой горке. И не только горожане. С ярмарки, проходившей неподалеку, на площади Свободы (когда-то она называлась Церковной площадью), жители окрестных деревень, вдоволь наторговавшись, поворачивали сюда. Лошадки, почуяв, что их вот-вот распрягут, каждый раз норовили поскорее пройти через длинный деревянный мост на ту сторону — только ведерки с дегтем покачивались да веселее позванивали бубенцы.

Ах, эти гулянья за Чепцой-рекой с их разноязычной речью и пестрядью одежд! Будто сейчас вижу, как оправленный в зелень лугов невысокий холм с величавыми неподвижными соснами на нем вдруг оживает и преображается, играя многоцветьем красок!

…Удмурты из Ваёбыжа нарядные: девушки в рубахах из домотканины, с вышитыми рукавами, а иные и в покупных кофточках, на головах — шапочки круглые или шелковые платки; пожилые женщины полотенца поверх платков повязали, седобородые деды — в серых и белых сукманах. Иная модница еще лапти наденет с острым носком — любо посмотреть! А если уж юноша — удмурт или русский, по одежде не отличишь, — в галошах поверх сапог — держитесь, девушки!

Горожане рассаживаются, расстелив одеяла или газеты вместо скатерти-самобранки, роются в сумках, звенят чашками и стаканами. Деревенские открывают бураки с медвяным пивом, вынимают из пестерей табани и перепечи, завернутые в домотканые полотенца.

Ну, а там, где народ веселится, там и песни. И льются над Чепцой, сменяя друг друга, то русские, то удмуртские напевы.

В памяти моей (хоть лет мне было немного) отпечатались и улицы Глазова довоенной поры, и высокий деревянный мост через Чепцу с его мощными, как мне тогда казалось, ледорубами.

Вспомнил я это лишь потому, что все это видели Таня с Гутей, ходили по тем же улицам, с того же моста глядели они вдаль, где затерялся Черемуховый остров, тем же обрывистым берегом спускались к Чепце-реке.

Дом, в котором она жила.

Да вот и сейчас, взгляни, идут они вместе, спешат. Купаться, конечно: день-то сегодня жаркий, нещадно палит солнце.

Когда девочки проходили мимо дома Градобоихи, Гутя, едва поспевая за своей подружкой, тонюсеньким голосом запричитала:

— Ой, Танька, влетит нам от Градобоихи! Она уж и так раззвонила про тебя по всей слободке: «Мальчишка в юбке!.. Мальчишка в юбке!»

— Пускай влетит, — смеется Таня. — Не люблю жадных. Ее огорода не убыло, еще на полгорода хватит.