Татьяна Ларина как объект психиатрии

Его больной внешний вид настолько бросается в глаза, что ему советуют обратиться ко врачам - и он идет, и эти врачи действительно осматривают его - вон как дело серьезно обернулось! - и шлют его на воды. Но - "он не едет".

Время идет. Болезнь усугубляется. Вот уж у него и рука становится слабой - он совсем потерял силы. А что же Татьяна? "А Татьяне и дела нет" - она в упор не замечает его состояния, хотя он так часто ездит к ней, что такое равнодушие с ее стороны становится уж вовсе неприличным. Друзья, знакомые - все с тревогой замечают его больное состояние. Со стороны же якобы любящей его Татьяны - даже ни одного вопроса о его здоровье! Пусть даже самого официального - ни одного. Ни тревоги, ни беспокойства за него.

И вот он пишет ей "страстное посланье", он решает прямо сказать ей о своей любви, поскольку "сердечное страданье уже пришло ему невмочь".

...больной,

Княгине слабою рукой

Он пишет страстное посланье.

*

Помните мой рассказ про Риту, которая пришла ко мне обсудить свое литературное произведение? Его незамысловатая мораль заключалась в том, что своими развернутыми объяснениями я сама подсказала Рите правильные выводы, после чего ей оставалось только выдать мои слова за свои собственные мысли.

Так вот точно такая же история происходит и с Татьяной. Она получает письмо Онегина, в котором читает:

Предвижу все: вас оскорбит

Печальной тайны объясненье.

Какое горькое презренье

Ваш гордый взгляд изобразит!

И эти слова являются для нее подсказкой, как же ей себя вести, как ей реагировать на это письмо - разумеется, изобразить горечь с презрением и гордый взгляд. Именно это она и изобразит.

Далее он описывает свои чувства к ней, вспоминает про Ленского ("Еще одно нас разлучило... Несчастной жертвой Ленский пал...") и говорит, что это явилось еще одной причиной того, что он навсегда уехал из деревни. И действительно, он очень глубоко пережил смерть друга, и даже спустя несколько лет он все еще помнит о нем - в отличие от Татьяны. А потом снова невольно выдает ей инструкцию к действию:

Боюсь: в мольбе моей смиренной

Увидит ваш суровый взор

Затеи хитрости презренной --

И слышу гневный ваш укор.

Так оно немедленно и получится! Татьяна в его мольбе тут же поспешит узреть "суровым взором" "затеи хитрости" и выдать "гневный укор" по этому случаю, который все критики поголовно почему-то принимают за высшие духовные достижения Татьяны.

Но все это будет чуть позже. Тем не менее к проявлению презрения и гнева она уже приступила, и в точности так, как подсказано в книжках - демонстрируя презрение и гнев гробовым молчанием.

Он пишет ей еще дважды. Но в ответ опять тишина. Тогда, больной, истерзанный, измученный, он едет в некое собранье, где может встретиться с ней. И ему повезло!

В одно собранье

Он едет; лишь вошел... ему

Она навстречу. Как сурова!

Его не видят, с ним ни слова;

У! как теперь окружена

Крещенским холодом она!

Как удержать негодованье

Уста упрямые хотят!

Итак, инструкция, которую невольно дал ей в своем письме сам Онегин, воплощается - она сурова, холодна и в негодованье. При этом с ее стороны - при очередном взгляде на больного Онегина - опять ни грамма состраданья к нему, ни секунды переживания за его здоровье:

Вперил Онегин зоркий взгляд:

Где, где смятенье, состраданье?

Где пятна слез?.. Их нет, их нет!

На сем лице лишь гнева след...

Однако не только гнев видит он - также усматривает Онегин на ее лице и след "боязни тайной, чтоб муж иль свет не угадал проказы, слабости случайной". О какой такой проказе и случайной слабости Татьяны идет тут речь? Чего она вообще могла бояться, демонстрируя лишь гнев и полное отсутствие сострадания? Да, собственно, ничего. Разве что вот о чем мог догадаться муж - что Онегин не просто ухаживает за ней, а ухаживает при ее полном попустительстве, поскольку его ухаживаний она не пресекает и не ставит мужа о них в известность. А ведь именно так она себя и ведет. 

32. ОТКАЗ ТАТЬЯНЫ