Театр эпохи восьмидесятых. Память и надежда

Сезон ярких индивидуальностей, демонстрировавших мастерство, не должен заслонять те актерские работы, в которых актеры предстают перед нами заново. За десятилетия работы Льва Дурова в театре сложился и в зрительском восприятии, и в том, как режиссура его использовала, некий груз. Что бы он ни играл, он сопровождал роли интонацией недовольства, вызова, упрека. Этот упрек мог носить вселенский характер, посылаться Богу, как в роли штабс-капитана Снегирёва, или не выходить за пределы бытового раздражения, но то, что в начале его творчества было ярким открытием, достигшим вершины в «Брате Алёше» и «Дон Жуане», постепенно становилось привычным, пока не выродилось в ремесленный спектакль «Дорога», где Лев Дуров был не лучше других. И его уход в режиссуру – только ли внутренний импульс, не есть ли это попытка вырваться за рамки жестких ограничений его актерской индивидуальности?

В спектакле «Вы чьё, старичьё?» он едва ли не впервые в жизни сыграл человека, благодарно и радостно воспринимающего жизнь. Перед зрителем предстал Лев Дуров, который боролся с собой, прежним, искал и не всегда находил новые краски. Но эта мучительная работа и есть то, что называется творческой мукой, это энергия творчества, а не энергия ремесла, обнадеживающая, обещающая благодарные итоги.

Радуясь способности ведущих актеров начинать новый этап творческой жизни, с особым чувством думаешь о молодежи. В предыдущем сезоне мне пришлось отметить отступление молодежи, ее почти неприметное участие в премьерах. В 1984–1985 годах картина меняется.

Можно предположить, что артистическая молодежь и профессионально, и по человеческой сути готова была к началу нового этапа в истории современного театра. И если еще год назад при мысли о молодежи вспоминались строчки Вяземского «Мы запоздалой смены ждем», то сейчас на ум приходят иные: «Отселе слышу новых звуков // Еще не явленный полет…»

<p>Глава IV</p>

Какие же новые тенденции в театральном искусстве выявил истекший сезон, с чем прощался, с чем боролся и с чем встретился современный театр, и как эти тенденции определились? Читатель может вспомнить, что Валентин Катаев в «Святом колодце» назвал часть современной литературы «мовизмом».

Как и всегда в искусстве, параллельные тенденции существовали и в театре, чуть позже зародились, дольше и живут в то время, когда в литературе «мовизмом» уже и не пахнет. Прощание с театральным «мовизмом» – так можно было бы назвать первую половину 80-х годов. Разумеется, всякий этап сохраняет все мало-мальски ценное и на следующем витке спирали исторического процесса.

Раскованность формы, сочетание света и линий, театральная образность, относительность сценического пространства, – все это не забудется, все это вошло в арсенал современного театра как средство, а не как самоцель. Искусство становится серьезнее, вдумчивее, опьяняющая карнавальность театра 60–70-х годов, не согретая пафосом первооткрытия, оборачивается холодным формотворчеством, игрой чужими или своими приемами. Борьба с каноном, отрицание традиций по законам диалектики само превратилось в канон.

В театральном искусстве середины 80-х годов созрели прямо противоположные тенденции. Отчетливее всего они появились в работах театральных художников, во всяком случае здесь они виднее в буквальном и переносном смысле слова. Приведу только два примера. Художник Сергей Бархин выстроил пространство к «Рюи Блазу» по законам прямой перспективы, и эффект от этого решения примерно такой, какой столетия назад искусство Ренессанса производило на человека, воспитанного на средневековой эстетике. Такой же, да не такой. Прелесть работы Бархина в том, что мы испытываем и радость встречи с новым, и припоминаем, что это было уже когда-то. Память о прошлом и открытие неизведанного, новизна на фоне традиции, а не в борьбе с ней, становится художественным и идейным принципом Сергея Бархина.