ТЕАТР В КВАДРАТЕ ОБСТРЕЛА

Честноков задумался, а Соловьев, не дожидаясь ответа, сказал:

– Маяковского!

На премьере Соловьев сидел где-то в зале и громко кашлял. Актеры ворчали:

– И чего он раскашлялся! Собственный спектакль портит!

А у него была астма. И кашлял он от волнения.

И вечером пометил в записной книжке: «Занавес давали 12 раз». Значит, успех. Значит, последний его спектакль не посрамит прожитой жизни.

4 июня 1941 года – в записной книжке: «Сегодня стукнуло 53 года. Вечером у меня были Сирано, Роксана, сидели до 3-х ночи…» Эти герои вошли в его жизнь, как и сам театр. Один Сирано в последний раз отмечал свой день рождения с другим Сирано.

Ранней осенью сорок первого начались бомбежки Ленинграда. Соловьев смотрел на падавшие с неба зажигалки и горестно говорил:

– Мои книги!.. Они же, понимаете, погибнут!

Он не знал, что сам погибнет раньше.

Во время одной из таких бомбежек он умер.

Когда его хоронили, ученики и друзья положили ему в гроб афишу спектакля «Сирано де Бержерак». Художник Оскар Юльевич Клевер использовал для нее фронтиспис к сочинениям де Бержерака, изданным во Франции двести лет назад, в 1741 году; только в верхней части графической композиции вместо изображенного там глобуса художник поместил портрет Сирано.

Советский театр хоронил своего Сирано, который, как и подобает романтическому герою, умер на войне.

Говорят, что человеческие качества артиста так или иначе определяют создаваемый им сценический образ. На этот раз для такой взаимосвязи оснований оказалось множество. Честнокову к моменту получения им роли Сирано исполнилось тридцать семь лет. В высшей степени интеллигентен и благороден тем органическим, врожденным благородством, когда дурные поступки исключаются не воспитанием или волей, а особенностью характера, нравственными устоями. Его приветливость с каждым, доброжелательство, принципиальность в самых острых жизненных ситуациях были известны всем.

Любовь к Роксане стала главным, самым сильным чувством честноковского героя; любовь не для себя, чувство не эгоистическое, а рыцарское, его цель – благо любимой женщины. Другой важнейшей чертой Сирано в предвоенные недели сценической истории спектакля стали его социальная заостренность, яркая демократичность. Он ненавидел всех этих де Гишей и де Вальверов и доводил их своей издевкой, иронией, ненавистью до белого каления. Его поведение предопределяло их месть. Они не могли простить Сирано не только его выходок, едких острот, независимости, но и его благородства, талантливости, интеллектуальной силы.

Сирано сделал Честнокова знаменитым.

А в это время началась война.

Честноков сразу же отправился на призывной пункт – требовать отправки на фронт. Хотел защищать Ленинград. Ему отказали: «Работайте в своем театре».

Сначала Честнокову, как и многим другим ленинградским актерам, казалось, что работа в театре – слишком малый вклад в общее дело.

Но война и блокада мобилизовали искусство на службу обороны. Люди нуждались в искусстве. В редкие часы передышки они шли в театр и смотрели «Сирано». Смотрели солдаты. Смотрели граждане осажденного города. Смотрели девчонки, которым, может быть, тоже предстояло стать солдатами, защитниками города.

Письмо В. И. Честнокову.

«… Я так счастлива, что Родина доверила мне большое и хорошее дело – защищать ее!

Здесь, на фронте, как-то особенно греет меня чувство, которое явилось мне в образе Сирано, так чудно созданного Вашей игрой. Каждый взгляд, слово, движение так ясны в моей памяти, что мне кажется, что я вновь в театре…

Действующая Красная Армия.

Полевая станция № 617.

Ляля Гинтова.»

Сирано еще находился в Ленинграде и воздействовал на защитников города как бы издали, как воспоминание. Но Сирано и самому предстояло встать в строй.

Осенью актеры Театра имени Ленинского комсомола перебрались в помещение Малого оперного театра. Честноков и его жена, артистка Евгения Владимировна Аскинази, поселились в артистической уборной знаменитого комического и опереточного артиста Михаила Антоновича Ростовцева. На стенах комнаты висели фотографии круглолицего человека; в одном случае это был дон Педро из «Периколы», в другом – Зупан из «Цыганского барона» или дон Бартоло из «Севильского цирюльника». Сейчас, осенью и зимой сорок первого года, казалось нереальным существование всех этих комических персонажей, смешивших когда-то ленинградскую публику.

«Сирано де Бержерак» все еще шел на сцене. Только теперь по-новому воспринимались зрителями некоторые сцены спектакля. Второй акт – кондитерская Рагно – выглядел в глазах осажденных ленинградцев все менее забавным, особенно когда три голодных поэта жадно набрасывались на блюда с яствами.

– Индюк и рябчики!

– Вот фрукты и нуга!

– Орехи в сахаре!

– И заварные кремы!.. – эти реплики и сам вид пусть даже бутафорских блюд приобретали в сознании ленинградских зрителей иное значение, чем это предусмотрено пьесой.