Театральные подмостки (СИ)

Сразу возникла какая-то аналогия с Альбиной в молодости. Словно постановщик спектакля намеренно с какой-то тайной целью поместил их жизни рядом для сравнения. Судите сами: Альбина в младых летах была наивная девушка, а превратилась в злое и рациональное чудовище, Геля же, наоборот, сразу начала зубами вгрызаться... Не знаю, кто как, а я так и не понял этого сравнения. По-моему, в жизни не существует никаких шаблонов, и одна калька даже для двух человек не годится.

С Гелей в будущем может случиться всё что угодно. Порой безупречная внешность не даёт развивать внутренний мир, да и вообще человек интересен, когда он прошёл через страдания и преодоления, через беды и лишения. А чванливую заносчивость, если откровенно, никто не любит и не уважает, она только саму себя уникальной считает. Хотя в жизни всякое бывает. В силу каких-то трагических обстоятельств Геля, скорее всего, опомнится, но может и обозлиться, и тогда её нрав свихнётся пуще прежнего. А если она не встретит опровержения своим жизненным взглядам, то они и вовсе окрепнут и расцветут махровым цветом.

Гелю по причине юного возраста, естественно, забраковали, причём Алевтина Аркадьевна не преминула поддеть:

-- Разумеется, я понимаю, эта девочка ждёт ребёнка уже долгих семнадцать лет... Вы зачем на неё вообще время тратили?

После Гели появилась странная женщина, которую я увидел впервые. Назвалась Жанной. Оказалось, с этой Жанной уголовник Графин жил до Нели. Ну, вот представьте совершенно спившуюся женщину. Точно бомжиху, пьячужку распоследнюю из помойки выдернули, отмыли малость, чтобы очистки не сыпались, перешибли дух лосьонами -- ну и на театральные подмостки выпихнули. Не то чтобы толстая, но фигуры уже никакой -- что-то аморфное и несообразное. По ней даже не скажешь, была ли она когда-то красавицей или нет, до того всё удручающе. Лицо просто -- как бы сказал поэт, пороками подъедено, изгрызено, опрокинуто. Само собой, никакой косметики и волосы грязные и сальные. В глазах надменность вычурная, злые огоньки мелькают, вперемешку с одурью пьяной. Об одежде и говорить не стоит. Какой-то непонятный старый грязный свитер, мужские джинсы, стоптанные туфли на низком каблуке. Из её потрёпанной и грязной сумки робко выглядывала бутылка водки. Докуривая одну сигарету, алкашка зажигала новую. Курила без всякого кокетства, больше -- по-мужски. Говорила вульгарно, разбавляя матерную речь блатным жаргоном, как закоренелая преступница, для которой тюрьма -- дом родной. Казалась бы, бомжихи -- потухшие и поникшие, вялые и отрешённые, словом, падшие и раздавленные жизнью, эта же особа обладала какой-то дьявольской энергией.

-- Вы мне на мозги не капайте, -- вещала она грубым, пропитым голосом. -- Как-нибудь сама со своей жизнью разберусь. Живём один раз, и надо всё попробовать. Все люди живут для себя, ха-ха, и правильно делают, и я не прикидываюсь мягкой и пушистой. Я своё всегда возьму. Если надо, с мясом вырву. Надо будет, и чужое прихвачу. И не надо мне на мораль давить, каждый за себя. Ищите дурочку в другом месте.

Она ещё много чего сказала, но у меня нет никакого желания это пересказывать. Её цинизм стучал у меня в висках, и я уже не прислушивался, теряя связь с происходящим. А потом вдруг всё переменилось -- и я сразу понял, что вижу происходящее глазами Ксении, а значит, оказался в каком-то кусочке её жизни. Я не мог видеть её лица, но сразу почувствовал, что это она.

Явление 18

Глаза преданной собаки

Разумом собаки держится мир.

Из Авесты

Вот этот фрагмент её жизни.

В то утро Ксения стояла на остановке, ждала автобуса, чтобы добраться на работу. Мороз давил где-то под тридцать. Рейсового долго не было, и Синичка тихо мёрзла, постукивая слегка сапожками о промёрзший асфальт. Я видел всё её глазами и чувствовал, как ей холодно -- я сам ощущал пронизывающий холод. И в это время к остановке подошла собака. До того худая и облезлая, просто скелет, обтянутый клочьями шерсти. Ксения замерла, и сердце её от жалости словно заплакало. Собака находилась уже в том состоянии, что просто умирала. И видимо, в последней надежде вышла к людям. Она, низко опустив голову и поджав хвост, стояла на согнутых дрожащих лапах и беспомощно заглядывала людям в глаза. Казалось, что силы её вот-вот оставят, и она рухнет на мёрзлую брусчатку.

Ксения подошла к ней, присела рядом на корточки, погладила варежкой по спине.

-- Бедненькая, бросили тебя? А может, ты такая же, как и я, одинокая? Пойдём ко мне домой, я тебя накормлю, отогреешься. Пойдём, хорошая моя, пойдём.

Собака смотрела прямо в глаза Ксении, и столько в них было боли и надежды, что это просто не передать. Они смотрели друг на друга, две одинокие души, и в какой-то момент я стал видеть глазами собаки, и дальше воспринимал уже всё через её жизнь.

Ксения встала и опять позвала за собой:

-- Пойдём, пойдём, бедненькая моя.