Театральные подмостки (СИ)

-- Я, Вань, почему тебя спросила, -- не унималась Ольга Резунова. -- Просто ты изменился последнее время... Какой-то другой стал.

-- Разве? -- удивился я. -- Да я не заметил. Хотя... Раньше не скажу, что был подвержен каким-то страхам и фобиям, но что-то меня всё время мучило... А теперь чувствую: сознание очистилось от всякого мусора, что ли... Мне даже кошмар с учительницей перестал сниться. Моя жизнь теперь наполнена смыслом. Точно знаю, что нужно делать, а что -- не нужно. А ещё я разучился думать о себе. Наверно... Человек должен быть шире самого себя. Душа должна весить больше тела, как минимум тонну...

Где-то спустя три месяца после Синичкиных родов в нашем театре состоялась премьера спектакля "Царь Фёдор Иоаннович", где Бересклет доверил мне играть царя Фёдора. Сами знаете, какая это роль -- заветная мечта любого актёра. А вся пьеса, мощное и великое творение А.К.Толстого, -- думаю, самое зрелищное и глубокое, что было создано для театра.

Помнится, лет пять назад Бересклет уже пытался ставить "Царя Фёдора...". Тогда он мне доверил крохотную эпизодическую роль стременного... Пару раз я пробовался на князя Шаховского, но не потянул. Впрочем, тогда спектакль так и не состоялся. И всё из-за того, что Бересклет не нашёл никого на роль царя, да и "Борис Годунов" был неубедителен.

И вот теперь я сам царь Фёдор... Уму непостижимо!

Играл я просто на одном дыхании, сам удивлялся, откуда что берётся. Может, и потому, что в первом ряду сидела моя любимая жена Ксения, и я всякий раз мимолётно скользил взглядом по её лицу...

После спектакля меня просто засыпали цветами. "Борису Годунову" куда меньше досталось! И рукоплескали до остервенения.

Зрители стали покидать зал, и Синичка моя, цокая каблучками, вспорхнула на сцену и юркнула за кулисы. Там уж мы её с Алаторцевым и Ольгой Резуновой ждали. Смеялись и о чём-то весело разговаривали. Николай Сергеевич в спектакле играл зловредного дядьку Клешнина, и в своём гриме был довольно-таки грозен. Ольга играла не менее зловещую бабку Василису Волохову, а посему была загримирована до неузнаваемости. Увидев Ксению, Николай Сергеевич распростёр крылья.

-- А вот и Ксюшенька наша! -- радостно воскликнул он. -- Дай-ка примкну тебя к отеческой груди! -- нежно приобнял и говорит: -- Ваня-то каков! Я прямо налюбоваться не мог, свой текст чуть не забыл.

-- Ну что вы, Николай Сергеевич! -- смутился я. -- Это вы всех потрясли. Дайте-ка мою любимую жену...

Я передал Ксении цветы, и мы поцеловались. Ксения так смотрела... да, наверное, так смотрит влюблённая женщина.

-- Знали бы поклонницы, какая у Вани жена красавица, ещё бы больше бы цветов нанесли... -- Алаторцев шутейно хмурил брови, обиженно плямкал губами. -- Ваню уже в "Малый театр" зовут, к "Вахтангову" -- тоже, со всей Москвы приглашения. Боюсь, как бы ни согласился. Мне, старику, совсем тоскливо будет. Ты уж, Ксюшенька, повлияй на него -- чтоб из театра ни ногой!

-- Да никуда я не уйду, -- отмахнулся я.

-- Тебя никто и не отпустит, -- сказала Ольга Резунова. -- Мы тебя вырастили, выпестовали, на крыло поставили, смазали гусиным жиром...

-- Да и мы без вас пропадём... -- засмеялась Ксения.

-- Вот и правильно, лучше журавль в руке, чем синица в небе...

-- Лучше пускай мой журавлик дома сидит, -- шутейно вздохнула Ксения. -- Я Ваню только в театре вижу.

-- А вот это никак нельзя, -- покачал головой Николай Сергеевич. -- Мы себе не принадлежим. Такова уж наша актёрская доля. Да, Вань?

-- Да, доля наша страшная... -- задумчиво сказал я. -- Как там у Давида Самойлова...

"Любить, терзать, впадать в отчаянье.

Страдать от признака бесчестья

И принимать за окончание

Начала тайное предвестье".

Каботинство -- стремление к артистической славе, блеску

Фанаберия -- кичливость, мелочное чванство

220