Театральные подмостки (СИ)

Выпили мы за встречу по рюмочке, закусили, и Пётр Петрович говорит:

-- Не переживай, Ваня. Артист принадлежит сцене. На подмостках человек всю свою жизнь переиначивает... Ты же помнишь, я тоже на сцене скопытился.

"Ну вот, и Пётр Петрович о том же говорит, а он шутить-то не будет", -- подумал я, а вслух ответил:

-- Помню. Вы тогда Иудушку Головлёва играли. Это случилось в третьем или в четвёртом акте. Подождите... По-моему, в тот самый момент, когда вас "маменька" проклинала, с вами сердечный приступ и случился. Так органично вышло...

-- Ага. Это было и впрямь забавно. Но это в человечьей жизни, а здесь я пьесу до конца доиграл. Потом уже, когда на поклон вышел, всё и понял. Зал другой... Зрители рукоплещут стоя, браво кричат. И только тогда заметил, что всех этих зрителей, каждого человечка, всех до единого я прекрасно знаю. Все вместе были -- и умершие, и живые. Мать с отцом, бабушки и дедушки. Родственники, школьные учителя, одноклассники, соседи... Словом, все, кого я когда-либо знал. Правда, увидел я только тех, кто мне симпатичен и дорог. Так уж устроена наша тусторонняя жизнь: кого ты хочешь видеть, увидишь, а все остальные для тебя как будто и не существовали. Вот... И ты был тогда со мною рядом. По обе стороны, так сказать. И в том мире и этом.

Я снова посмотрел в зал, но в отличие от Петра Петровича не увидел ни отца с матерью, ни бабушек с дедушками, ни родных, ни близких. Зрители сидят затаив дыхание, слушают внимательно, то там, то здесь в бинокль на сцену поглядывают.

-- А я сейчас в каком мире? -- спросил я, чувствуя, как зрители обгрызают мне глазами затылок.

Пётр Петрович посмотрел с хитрецой и говорит:

-- Ничего, разберёшься. Сам в своё время всё поймёшь и прочувствуешь. Погоди малость, не все сразу душой себя осознают. Теперь в тебе, Ваня, прямого мяса нет, но и до души ещё далеко. Ты пока недоразумение, безголовоногое, нелепый сгусток непонятно чего, ни то, ни сё. Вот твоё сознание окрепнет, и увидишь ты свою жизнь и все свои жизни более объёмно, что ли, ширше и красочней. Станешь, так сказать, настоящей душой. Будешь смотреть глазами души, и откроются тебе такие бездны, о которых ты даже не помышляешь.

-- Да-а... Хорошо бы... -- стараясь быть серьёзным, сказал я и тут же торопливо спросил: -- И как вы тут, Пётр Петрович? Неужели и здесь играть приходится?

-- А как же, актёрское мастерство не должно пропадать. Даже если человечья жизнь закончилась, талант всё равно дальше большать должен, расти и развиваться. С тебя хоть шерсти клок. Такова наша тяжелая актёрская доля. Лицедействуем, рвём сердца, сжигаем себя, не жалея, надеясь отдохнуть, отоспаться на том свете. А оказывается, и здесь работы непочатый край. Оно, вишь, как: творческий человек забирает на себя львиную долю энергию души. Потому и отдать сторицей должен. Не там, так здесь.

-- И кого вы здесь играете?

-- О, ролей хватает! Любимые роли меня очень выручили. Не бедствую... -- Пётр Петрович укатил в нутро рюмку водки, закусил маринованным рыжиком и со всей серьёзностью стал рассказывать. -- Помнишь же, как я Акакия Акакиевича гениально играл? Здесь я через эту роль прямо озолотился. Тут сыграл роль, и тебе сразу -- отдача. Уже после первой "Шинели" стали приходить посылки со всего света на моё имя с шубами, шинелями, тулупами, полушубками, малицами... всего и не перечислишь. На дом тоже приносили, в театр... Не успевал получать. Мне-то куда столько? Так я сначала один меховой салон открыл, потом -- другой магазинчик, а сейчас у меня этих салонов и магазинов по всему миру не счесть. И не только мехом торгую, последнее время я нательное бельё стал продавать, с добротного сукна. Тоже хорошо пошло.

Я еле сдержал смех.

-- Вы это серьёзно? -- пряча охальную улыбку, спросил я.

-- Куда уж серьёзней, Ваня! Здесь кривить душой не принято. Или ты в жизненной справедливости усомнился? Думаешь, Акакий Акакиевич не заслужил счастливой доли?

-- Он-то заслужил, а вы-то тут при чём?

-- Обижаешь, Ваня. Я никогда не халтурил, в роль влезал по самую маковку, всем сердцем и всей душой. Иной раз сам не мог разобраться, где я, а где Акакий Акакиевич.

-- Когда же вы в театре успеваете играть?

-- Всё можно успеть. Вот, кстати, хорошо, что напомнил: кассу проверять пора, -- вздохнул Пётр Петрович и в ту же секунду исчез. Возле него две полные бутылки водки стояли, так их тоже как корова языком слизала. А ещё говорит -- не бедствует...

Вот и поговорили... Огляделся я в замешательстве, хотел было с Сергеем Белозёровым потолковать, но и он тоже пропал куда-то.

Ольга Резунова, уже далеко навеселе, сидела среди "покойничков" и увлекательно рассказывала о своей нелёгкой бабьей доле; как говорится, присела на уши. Она поймала мой растерянный взгляд и, видимо, поняв мою оторопь, весело отлепартовала:

-- Белозёров на дачу поехал... Слёзно извинялся, просил войти в положение... У него двенадцать спектаклей вечером...

Я смущённо отвёл взгляд.